Русь! чего же ты хочешь от меня? Какая непостижимая связь таится между нами?

Иван Горюшкин-Сорокопудов. Из века в век
Иван Горюшкин-Сорокопудов.  Из века в век.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок или коснитесь его пальцем.

Бесконечность истории российского государства.
(Черновик книги.)

 

Патриотизм, западничество и либерализм в России XIX века

Чаадаевская тоска

В конце 20-х годов XIX века аристократ Пётр Яковлевич Чаадаев (1794-1856) потряс общество своими взглядами на русскую историю. Он считал, что, во-первых, мы сделали ошибку, выбрав православие, а не католичество, то есть получили веру от Византии, а не от Рима. Во-вторых, он высказал своё непонимание, для чего вообще Россия существует.

Свои идеи Чаадаев изложил в восьми «Философских письмах», написанных по-французски Екатерине Пановой в 1829-31 годах. Только одно из них, первое, в переводе на русский язык было напечатано в журнале либерального направления «Телескоп».

Взгляды Чаадаева, во многом определялись его психологией. Будучи культурно утончённым человеком, он не мог примирится с тем, что обречён жить в некультурном обществе, в деспотическом государстве, которое держит в тисках тёмный народ, не просвещая его. Как бы отвечая на злободневный ныне вопрос: Россия — это Европа, или что-то своё, особенное, Чаадаев писал: «Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени». Многие считают по-другому, что напротив: в России перемешались традиции Запада с традициями Востока (особенно, если под Востоком подразумевать греческую Византию в противовес варварским государствам бывшей латинской Западной Римской империи) и она стала единственным евразийским государством (часть Турции расположена в Европе, но это — типично азиатское, восточное государство).

Наша история представлялась Чаадаеву в мрачном виде: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие [это он о православии], далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа – ничего подобного у нас не было. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно».

Возражая Чаадаеву, следует отметить, что после «иноземного владычества» Россия быстро сформировалась как сильное государство. Бурная жизнь Европы во многом определялась бесконечными войнами между князьями и королями, её сотрясали опустошительные религиозные конфликты. В это время русские постепенно освоили бесконечные пространства, дошли до берега Тихого океана, переплыли его и основали свои поселения в Америке. Разве ленивые, лишенные романтики и сильного характера люди смогли бы это сделать? Чаадаев плохо знал свой народ, поскольку был ограничен дворянским кругом. Он и статьи свои писал ведь не на русском, а французском языке, на котором ему, получается, легче было думать. Не знал и истории русского государства. Да и откуда он мог знать, когда она не была ещё написана. Карамзин только начал издавать свою «Историю», а монументальные полотна русской жизни во всём её развитии были ещё впереди.

С грустью писал Чаадаев о России: «Всем нам не хватает какой-то устойчивости, какой-то последовательности в уме, какой-то логики...Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу... В наших головах нет решительно ничего общего, всё там обособлено и всё там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределённое, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы. В чужих краях, особенно на Юге, где люди так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица своих земляков с лицами местных жителей и бывал поражен этой немотой наших лиц».

Чаадаев был очарован Западом, но не меньшим западником, чем Чаадаев, был Герцен. Мало того, он и уехал навсегда в Европу и основательно изучил её. И вот там, в Европе, издалека, Герцен по другому ощутил свою Родину: «Мне кажется, что есть нечто в русской жизни, что выше общины и сильнее государственного могущества; это нечто трудно уловить словами, а ещё труднее указать пальцем. Я говорю о той внутренней, не вполне сознательной силе, которая столь чудесно сохранила русский народ под игом монгольских орд и немецкой бюрократии, под восточным татарским кнутом и под западными капральскими палками; о той внутренней силе, которая сохранила прекрасные и открытые черты и живой ум русского крестьянина под унизительным гнётом крепостного состояния, которая на царский приказ образоваться ответила через сто лет колоссальным явлением Пушкина; о той, наконец, силе и вере в себя, которая жива в нашей груди. Эта сила ненарушимо сберегла русский народ, его непоколебимую веру в себя, сберегла вне всяких форм и против всяких форм; для чего?... Покажет время» («С того берега»).

Хорошо понимая проблемы России, Чаадаев не видел способа их решения. Поэтому, считал он, раз мы не пошли единственно верным путём, которым шли европейские страны, то будущее наше неясно. Но, следует признать, недостатки российского общества он различал отчётливо. Чаадаев отмечал нашу склонность не разрабатывать свои идеи, а заимствовать чужие: «У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому, что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда. Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний». И ведь действительно, в 1917 году мы пытались перенести на русскую почву марксистские принципы, разработанные для Европы, в 1991 году была попытка перетащить на российскую почву либеральные, опять-таки западные, идеи. Нынешние оппозиционеры-западники в России проповедуют именно такую идеологию: мы сами ничего не можем, нужно брать помощь со стороны, приглашать оттуда учителей и руководителей.

У России есть одно достижение, полагал Чаадаев, — огромная территория. Соприкосновение одновременно и с Востоком и с Западом не приносило России какой-либо пользы.: «А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара». Однако, евразийское расположение влияло на русский характер, о чём писал Бердяев: «Противоречивость и сложность русской души, может быть, связана с тем, что в России сталкиваются и приходят во взаимодействие два потока мировой истории — Восток и Запад. Русский народ есть не чисто европейский и не чисто азиатский народ, Россия есть целая часть света, огромный Востоко-Запад, она соединяет два мира. И всегда в русской душе боролись два начала, восточное и западное» («Русская идея»). Но под Востоком нужно понимать не только Китай и Японию, но и исламский Восток, поскольку в состав Российской империи входили населённые мусульманами Татарстан, Кавказ, Крым, Средняя Азия, а граничила Россия с Турцией и Ираном. Долгое время наше расположение в Европе и в Азии не давало нам преимуществ в сравнении с другими странами, разве что в начале ХХ века помимо войн в Европе мы начали воевать и в Азии — с Японией. Но сейчас — другое дело. Расположенная между Европейским союзом и набирающих мощь Китаем, Японией и Кореей, Россия неизбежно становится крупнейшей евразийской империей, впитывающей в себя столь разные культуры запада и востока. Так что, мысль Чаадаева об объединении в нашей цивилизации истории всего земного шара начинает постепенно реализовываться.

Западничество Чаадаева возникло из тоски и безысходности тогдашней вялой интеллектуальной жизни, которая резко контрастировала с бурным развитием идей в Европе. Возможно, это справедливо и для наших дней: всегда будет тяга к заимствованию идеологии с Запада, если мы не создадим свою. С другой стороны, как бы мы не относились к советской власти, но это был духовный и интеллектуальный подъём, и Россия была идейным лидером мира. А потом мы выдохлись, и вместо построения нового общества Коммунистическая партия выдвинула лозунг «о всемерном удовлетворении постоянно растущих потребностей советских людей», другими словами, главное — материальные потребности, а капитализм в этой части реально давал гораздо больше, чем социализм, поэтому поражение социалистической советской власти стало делом времени.

Русское самосознание началось формироваться во второй половине XVIII века, но основной процесс идейного развития пошёл в XIX веке. Но почему же не раньше, как это имело место в Европе? В России много загадок, и это одна из них. Европа свою государственность строила на основе римского права, полученного в наследство. Русь же при Ярославе Мудром управлялась на основе своего законодательства — «Русской правды». А самостоятельное создание свода государственных законов — показатель высокого уровня развития общества. На Руси существовала великолепная Суздальско — Владимирская архитектурная традиция, летописные произведения могли состязаться и с Гомером. Русь была передовым государством Европы. А потом всё как корова языком слизала. Ну пусть давило монгольское иго, но ведь в 1480 году от него избавились. Почему же потом не началось возрождение? Никто точно не знает, есть только версии.

Чаадаев пиcал о исторических шансах приобщится к западной цивилизации при Петре Великом и Александре I и с грустью констатировал, что шанс был упущен. Но надежда ещё оставалась: «Именно на этой потенциальности и отсталости русского народа весь девятнадцатый век будет основывать надежду на то, что русский народ призван решить вопросы, которые трудно разрешить Западу вследствие его отягощённости прошлым, — например, вопрос социальный». (Бердяев, «Русская идея»). При советской власти социальный вопрос действительно был решён, но его решение сопровождалось таким количеством глупостей и жестокостей, что, в итоге, Россия свернула с социалистического пути, вернувшись, возможно временно, вновь к капитализму. Однако, задача построения справедливого общества до сих пор не решена ни в одной стране. На Западе интерес к этой теме угас. Совсем другая ситуация в России, где продолжается поиск пути к всеобщему счастью: «Вековыми усилиями и жертвами Россия образовала государство, подобного которому по составу, размерам и мировому положению не видим со времени падения Римской империи. Но народ, создавший это государство, по своим духовным и материальным средствам ещё не стоит в первом ряду среди других европейских народов. По неблагоприятным историческим условиям его внутренний рост не шёл в уровень с его международным положением, даже по временам задерживался этим положением. Мы ещё не начинали жить в полную меру своих народных сил, чувствуемых, но ещё не вполне развернувшихся, не можем соперничать с другими ни в научной, ни в общественно-политической, ни во многих других областях. Достигнутый уровень народных сил, накопленный запас народных средств — это плоды многовекового труда наших предков, результаты того, что они успели сделать. Нам нужно знать, чего они не успели сделать; их недоимки — наши задачи» (Ключевский, «Курс русской истории»).

Мы освоили огромную территорию, в которой проживают десятки народов, создали мощное государство. По-видимому, особенность русского развития в том, что оно идёт небыстро и по этапам. Первый этап — государственное построение, он выполнен; второй — интеллектуальный рост. Россия научилась абсорбировать и перерабатывать всё передовое с Запада, а теперь и с Востока. Но мы ещё плохо умеем создавать и своё собственное. Очевидно, что это — главная наша задача, которую Россия пытается решить уже третье столетие. История доказывает, что нам полностью не подходит ни западная, ни восточная модели общественного устройства. Следовательно, нужно создавать свою.

Является ли Россия отдельной цивилизацией? Европа таковой является. Но вот, что пишет Чаадаев о западных народах: «Народы Европы имеют общее лицо, семейное сходство. Несмотря на их разделение на ветви латинскую и тевтонскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Вы знаете, что ещё сравнительно недавно вся Европа носила название Христианского мира и слово это значилось в публичном праве. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но все это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов». Заменим здесь «народы Европы» на «народы России», «ветви латинскую и тевтонскую» на «ветви славянскую и тюркскую», уберём фразу про христианский мир и разделение на южан и северян, и мы получим определение России: «Народы России имеют общее лицо, семейное сходство. Несмотря на их разделение на ветви славянскую и тюркскую, на южан и северян, существует общая связь, соединяющая их всех в одно целое, явная для всякого, кто углубится в их общую историю. Помимо общего всем характера, каждый из народов этих имеет свой особый характер, но все это только история и традиция. Они составляют идейное наследие этих народов». Описание, справедливое для Европы, в той же мере подходит и для России.

Все проблемы российской жизни, которые так угнетали Чаадаева, были проблемами его времени. Он грустно вопрошал: «Где наши мудрецы, где наши мыслители?». Да, не видел он их вокруг себя, но был Пушкин, а впереди были Герцен, Гоголь, Толстой, Достоевский, Бердяев, Леонтьев, Розанов, а ведь это далеко не полный список талантливых русских мыслителей. У Чаадаева была характерная почти для всех русских людей некоторая идеализация Запада. Странно выглядит сравнение европейских стран с Царством Божьим, а он ведь так думал: «И поэтому, невзирая на всё незаконченное, порочное и преступное в европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же царство Божие в известном смысле в нём действительно осуществлено, потому, что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса и обладает в зародыше и в элементах всем необходимым для его окончательного водворения в будущем на земле». И это о капитализме с его жестокой эксплуатацией собственного населения и колониальными захватами.

Взгляды Чаадаева оказались столь необычными в ту эпоху интеллектуального застоя, что правительство не придумало ничего лучше, как объявить его сумасшедшим, правда, ненадолго, на несколько месяцев, пока скандал утихнет, но запретило ему впредь печатать свои труды. Сам Чаадаев был потрясён такой реакцией и 1836 году написал как бы пояснение и дополнение к своим опубликованным письмам. Эти записки получили наименование «Апология сумасшедшего». Здесь он предлагает новые идеи. Чаадаев начинает с того, что «есть разные способы любить свое отечество; например, самоед, любящий свои родные снега, которые сделали его близоруким, закоптелую юрту, где он, скорчившись, проводит половину своей жизни, и прогорклый олений жир, заражающий вокруг него воздух зловонием, любит свою страну, конечно, иначе, нежели английский гражданин, гордый учреждениями и высокой цивилизацией своего славного острова; и без сомнения, было бы прискорбно для нас, если бы нам всё ещё приходилось любить места, где мы родились, на манер самоедов». То есть, не всякое отечество достойно любви. Поэтому Чаадаев предлагает заменит любовь к отечеству на любовь более высокого порядка — любовь к истине, которая к отечеству не привязана: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть ещё нечто более прекрасное – это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к божеству. Не через родину, а через истину ведет путь на небо». Если здесь под истиной подразумевать западную систему ценностей, то получим современную оду глобализму и космополитизму (идеологии мирового гражданства, ставящей интересы всего человечества в целом выше интересов отдельной нации или государства и рассматривающая человека как свободного индивида в рамках всего мира).

Хотя на Западе интенсивно развивалась идея демократии, то есть народовластия, Чаадаев призывает идти только за вождями, избранными Богом: «Я всегда думал, что род человеческий должен следовать только за своими естественными вождями, помазанниками Бога, что он может подвигаться вперед по пути своего истинного прогресса только под руководством тех, кто тем или другим образом получил от самого неба назначение и силу вести его». А как же народ, по мнению некоторых носитель истины? Не верил Чаадаев, что мнение толпы всегда разумно и полагал: «что общее мнение отнюдь не тождественно с безусловным разумом... что инстинкты масс бесконечно более страстны, более узки и эгоистичны, чем инстинкты отдельного человека; что так называемый здравый смысл народа вовсе не есть здравый смысл; что не в людской толпе рождается истина; что её нельзя выразить числом [то есть голосованием]; наконец, что во всём своем могуществе и блеске человеческое сознание всегда обнаруживалось только в одиноком уме». Надо сказать, что в XIX веке в России идея республиканской формы правления не пользовалась популярностью почти ни у кого: ни у западников, ни у славянофилов.

Многие русские мыслители искали прогрессивные идеи в Европе, поскольку Россия интеллектуально была ещё недостаточно развита. Но сейчас ситуация кардинально другая. Запад не может предложить ничего, кроме примитивного общества потребления. Больше производить и больше покупать — это основные ценности западной цивилизации. Европейский и североамериканский интеллигент не задаются вопросом, для чего он живёт. Общество достигло потолка своего развития в виде торжества либеральной идеи. Нет нужды больше беспокоится о праве и справедливости. Всё уже есть и называется западной демократией.

«Уже триста лет Россия стремится слиться с Западной Европой, заимствует оттуда все наиболее серьёзные свои идеи, наиболее плодотворные свои познания и свои живейшие наслаждения», — продолжает Чаадаев. Но почему он пишет о трёхстах годах? Ведь после Петра прошло чуть более ста? Да потому, что началось заимствование ещё при Иване Грозном, в годы правления которого много иностранцев приезжало в Россию.

Если называть вещи своими именами, то своим развитием Россия во многом обязана Европе, откуда мы получили науку, систему образования, литературу, музыку, живопись, театр. До Петра в России этого не было. Долгое время мы только заимствовали, и только в XIX веке стали выходить на тот уровень, когда начали вносить свой оригинальный вклад в мировую цивилизацию. Но во времена Чаадаева этого ещё не было, поэтому вся его критика в адрес российской действительности была совершенно справедлива. Но если прежде Россия только заимствовала новые идеи и технологии с Запада, то Пётр «по общепринятому мнению, начал для нас новую эру, которому, как все говорят, мы обязаны нашим величием, нашей славой и всеми благами, какими мы теперь обладаем, полтораста лет назад перед лицом всего мира отрекся от старой России. Своим могучим дуновением он смёл все наши учреждения; он вырыл пропасть между нашим прошлым и нашим настоящим и грудой бросил туда все наши предания. Он сам пошёл в страны Запада и стал там самым малым, а к нам вернулся самым великим; он преклонился перед Западом и встал нашим господином и законодателем. Он ввёл в наш язык западные речения; свою новую столицу он назвал западным именем; он отбросил свой наследственный титул и принял титул западный [здесь Чаадаев ошибается, поскольку императорский титул пришёл к России как к преемнице Восточной Римской империи]; наконец, он почти отказался от своего собственного имени и не раз подписывал свои державные решения западным именем. С этого времени мы только и делали, что, не сводя глаз с Запада, так сказать, вбирали в себя веяния, приходившие к нам оттуда, и питались ими. Должно сказать, что наши государи, которые почти всегда вели нас за руку, которые почти всегда тащили страну на буксире без всякого участия самой страны, сами заставили нас принять нравы, язык и одежду Запада. Из западных книг мы научились произносить по складам имена вещей. Нашей собственной истории научила нас одна из западных стран; мы целиком перевели западную литературу, выучили ее наизусть, нарядились в ее лоскутья и наконец стали счастливы, что походим на Запад, и гордились, когда он снисходительно соглашался причислять нас к своим».

Почему же Пётр решил так кардинально перестроить российскую жизнь? Ну и катилась бы она по старой колее неспешного развития. Да не было никакого особого прежнего развития, считает Чаадаев: «Неужели вы думаете, что, если бы он нашёл у своего народа богатую и плодотворную историю, живые предания и глубоко укоренившиеся учреждения, он не поколебался бы кинуть его в новую форму? Неужели вы думаете, что, будь перед ним резко очерченная, ярко выраженная народность, инстинкт организатора не заставил бы его, напротив, обратиться к этой самой народности за средствами, необходимыми для возрождения его страны? И, с другой стороны, позволила ли бы страна, чтобы у неё отняли её прошлое и, так сказать, навязали ей прошлое Европы? Но ничего этого не было. Пётр Великий нашёл у себя дома только лист белой бумаги и своей сильной рукой написал на нем слова Европа и Запад; и с тех пор мы принадлежим к Европе и Западу».

Несмотря на выдающиеся личные качества Петра, сам он не был причиной реформ. Россия в своём историческом развитии подошла к неизбежности глубоких преобразований, причём не только из-за необходимости защиты своих рубежей. Страна созрела для осознания своей цели, задачи и своего положения в мире. Ещё при Иване Грозном Московское царство двигалось в Европу, но при Петре она туда вошла. Чаадаев описывал допетровский период российской истории как лишённый какой-либо идеи: «Пусть, например, какой-нибудь народ, благодаря стечению обстоятельств, не им созданных, в силу географического положения, не им выбранного, расселится на громадном пространстве, не сознавая того, что делает, и в один прекрасный день окажется могущественным народом: это будет, конечно, изумительное явление, и ему можно удивляться сколько угодно; но что, вы думаете, может сказать о нём история? Ведь, в сущности, это – не что иное, как факт чисто материальный, так сказать, географический, правда, в огромных размерах, но и только. История запомнит его, занесет в свою летопись, потом перевернет страницу, и тем все кончится». Однако Чаадаев, как и многие другие русские мыслители, понимал, что не просто так суждено русскому народу сформировать огромное и могущественное государство. У этого должна быть какая-то цель: «Настоящая история этого народа начнётся лишь с того дня, когда он проникнется идеей, которая ему доверена и которую он призван осуществить, и когда начнет выполнять её с тем настойчивым, хотя и скрытым, инстинктом, который ведет народы к их предназначению. Вот момент, который я всеми силами моего сердца призываю для моей родины, вот какую задачу я хотел бы, чтобы вы взяли на себя, мои милые друзья и сограждане, живущие в век высокой образованности». Реформы Петра и имели ту главную цель, помимо защиты Отечества, чтобы пробудить русское сознание и побудить одарённых и энергичных людей, которых Пётр видел множество вокруг себя, понять и осуществить ту идею, ради которой и были освоены такие громадные пространства. Ведь если создано такое могучее государство, значит это для чего-то нужно. Чаадаев один из первых, а может и первый, сформировал мысль о какой-то особой миссии России: «У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества...Прошлое уже нам не подвластно, но будущее зависит от нас».

Есть одна мысль у Чаадаева, крайне актуальная для нынешних дней: «Мы с изумительной быстротой достигли известного уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа. Наше могущество держит в трепете мир, наша держава занимает пятую часть земного шара, но всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле наших государей, которой содействовали физические условия страны, обитаемой нами». В марте 2018 года в России на президентских выборах, набрав 77% голосов при явке избирателей 67%, победил Владимир Путин. Таким образом, за него проголосовал 51% всех зарегистрированных избирателей. Авторитет президента крайне высокий, и опирается он, главным образом, на положительные результаты руководства страной. Занимая свою должность с 1999 года, Путин в значительной степени ликвидировал то состояние полуразрухи, в котором оказалась Россия после распада Советского Союза. Была восстановлена экономика, обороноспособность и стабильное государственное управление. Мало того, Путин, опираясь в том числе на труды Бердяева и Ильина, начал формировать и современную государственную идеологию. Его роль в положительной динамике развития страны как в экономическом, так и в политическом направлении крайне велика, но слишком мало у него соработников. Перефразируя Чаадаева можно сказать: «и всем этим, надо сознаться, мы обязаны только энергичной воле нашего президента». Русское самосознание в XXI веке снова в застое, опять идут споры: мы не можем решить, какое общество строить: капитализм, социализм или что-то новое, но никто не знает, что в этом новом должно быть.

Чем отличался славянофил от западника.

Указ о «вольности дворянства» 1762 освободил дворян от обязательной службы государству, и они могли посвящать свой досуг литературе, искусству, науке. Их участие в этих профессиях делало свободными и сами профессии — они действительно становятся свободными, в том числе и тогда, когда стали пополняться разночинцами, вышедшими преимущественно из духовного сословия. Из дворянского ядра выросла русская интеллигенция — до конца связанная с этим сословием своими добродетелями и пороками. До 60-х годов XIX века, вплоть до великих реформ Александра II, русская культура была представлена, главным образом, выходцами из дворян-землевладельцев.

На рубеже 1830-1840-х годов в среде интеллигенции сформировалось либеральное направление, которое сложилось из двух идейных течений: славянофильства и западничества. Вообще-то говоря, человек может быть и западником и либералом одновременно. Чаще всего так и бывает. Но обычно под западниками подразумевают западников середины XIX века: Герцена, Белинского, Грановского и других, которые спорили о путях России со славянофилами. Сейчас можно любого человека назвать западником, но это уже будет не историческое определение.

Начало западничеству положил Чаадаев. Его статья стала вызовом для славянофилов, позволило славянофильской партии идейно определиться, организоваться, а в ответом им стала и организация русских западников. Девятнадцатый век характеризовался спорами между славянофилами и западниками, которые продолжаются и по сию пору, хотя уже нет ни тех западников, ни славянофилов. А если споры идут, значит однозначного решения проблемы так и не найдено. А ведь с тех времён прошло почти двести лет.

Славянофилы объединились в кружок и их объединяла идея о глубоком отличии России от западных стран, об особом пути её развития. Главные особенности России они усматривали в крестьянской общине и православной вере. Благодаря православию и общинности, доказывали члены кружка, в России все классы и сословия мирно уживаются друг с другом. Во времена Николая I такие взгляды разделяло подавляющая часть общества: что дворяне, что крестьяне. Славянофилы негативно оценивали реформы Петра I. Считалось, что они отклонили Россию с естественного пути развития, хотя и не изменили её внутренний строй и не уничтожили возможность возврата на прежний путь, который отвечает духовному складу славянских народов. Они выступали за созыв Земского собора, отмену крепостного права, но были против конституции по западному образцу.

Появление славянофилов заставило сблизиться тех, кто считал Россию и Западную Европу нераздельными частями одного культурно-исторического целого. Среди западников преобладали профессора, учёные, много поездившие по Европе.

Историк и философ Георгий Петрович Федотов (1886-1951) выделял четыре формы развития основной русской темы Запад — Восток: «Сперва в Киеве мы видим Русь свободно воспринимающей культурные воздействия Византии, Запада и Востока. Время монгольского ига есть время искусственной изоляции и мучительного выбора между Западом и Востоком (Литва и Орда). Москва представляется государством и обществом существенно восточного типа, который, однако же, скоро (в XVII веке) начинает искать сближения с Западом. Новая эпоха — от Петра до Ленина — представляет, разумеется, торжество западной цивилизации на территории Российской Империи» («Россия и свобода», 1945 год). Таким образом, в XIX веке, за исключением узкой группы славянофилов, вся российская интеллигенция — западники. Надо признать, что именно идеи, пришедшие из Европы в XIX веке, определили направление развития России.

Западничество 1840-х годов не было политической доктриной, скорее это была система взглядов. В общих чертах её можно изложить следующим образом: всё человечество идёт одним, общим для всех народов путём развития. Но различные народы вовлекаются в это развитие в разное время, и проявляется оно у них неравномерно. Передовые европейские народы — англичане, французы — давно уже идут впереди, в то же время, множество народов, например, азиатских и латиноамериканских, далеко отстали. Положение России среднее: она вступила на путь исторического развития с большим опозданием — совсем недавно, в эпоху Петра I, и движется по нему медленно, с постоянными задержками. Чтобы обеспечить себе нормальное развитие и догнать Западную Европу, Россия нуждается в серьёзных, коренных преобразованиях, главным, определяющим из которых должна стать отмена крепостного права. Естественно, возникал вопрос: как должен идти процесс приобщения России к цивилизации, создаваемой западноевропейскими народами? Ясности здесь не было, и шли бесконечные споры, как внутри самих западников, так и западников со славянофилами. Кружок так называемых западников объединял людей, веровавших в науку и свободу. Говоря о западниках и славянофилах, следует уточнить, это были две группы, на которые разделялся тогдашний московский литературный мир. Основные споры шли вокруг реформ Петра. В Московском университете местом развития славянофильских идей был факультет словесности, а юридический был оплотом западников. Поэтому, студенты, попавшие на юрфак, практически неизбежно становились западниками, тем более, что там преподавали лучшие профессора.

В 40-е годы XIX века Московский университет стал интеллектуальным центром России. Отсюда вышла большая часть людей, которые создали то, что впоследствии стало называться русской мыслью. Все московские кружки, и философские и политические, исключая славянофилов, собирались вокруг профессоров Московского университета. Это был дружный союз, который поставил себе целью приготовить России лучшую будущность распространением в ней мысли и просвещения.

Николай Бердяев, описывая особенность общественного развития в первой половине XIX века, отмечал: «Невозможность реформ по политическим условиям непосредственного социального дела привела к тому, что вся активность перешла в литературу и мысль, где все вопросы ставились и решались очень радикально. Вырабатывалась безграничная социальная мечтательность, не связанная с реальной действительностью. Русские были сенсимонистами, фурьеристами, прудонистами, когда в России было ещё крепостное право и самодержавная монархия. Они были самыми крайними, тоталитарными гегельянцами и шеллингианцами, когда в России не было ещё никакой философской культуры и философская мысль была на подозрении. Русские культурные люди полюбили бесконечные, ведшиеся по целым ночам разговоры и споры о мировых вопросах в небольших кружках, в салонах 30-х и 40-х годов [в XX веке интеллигенция с той же целью обычно собиралась на кухне]» («Истоки и смысл русского коммунизма»).


КУСТОДИЕВ В московской ГОСТИНОЙ 40-Х ГОДОВ
В Московской гостиной 40-Х годов. Художник Борис Кустодиев. 1912 г.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок.

Вне московских литературных салонов русская жизнь и европейское образование преспокойно уживались рядом, и между ними не оказывалось никакого противоречия. Патриотизм славянофилов основывался на том, что они в русском народе видели носителя высших христианских начал, провозвестника новых, неведомых миру истин. Патриотизм же западников состоял в усвоении для отечества высших плодов европейского просвещения. У так называемых западников никакого общего учения не было. В этом направлении сходились люди с весьма разнообразными убеждениями: искренно православные и отвергавшие всякую религию, приверженцы метафизики и последователи опыта, социал-демократы и умеренные либералы, поклонники государства и защитники чистого индивидуализма. Всех их соединяло одно: уважение к науке и просвещению. И то и другое, очевидно, можно было получить только от Запада, а потому они сближение с Западом считали великим и счастливым событием в русской истории.

Оппоненты западников — славянофилы — полагали, что источник всякого просвещения заключается, в религии; и наука, и искусство от неё получают свои начала. Западный мир развивался под влиянием двух оторвавшихся от истинного корня частей христианства: католицизма, свойственного романским племенам, и протестантизма, составляющего принадлежность племён германских. Эти две противоположные крайности одинаково удалились от цельной христианской истины, хранимой православною церковью. Последняя представляет высшее единство противоположностей, вследствие чего она призвана создать из себя новую, высшую цивилизацию. Развитие Запада закончило свой круговорот и дало из себя все, что могло дать; ныне это не более, как разлагающееся тело, которое должно уступить место новым, живым силам, лежащим в православном русском народе. Подобно тому, как греко-римский мир исчез в историческом процессе и передал знамя человеческого просвещения германцам, созданный последними западный мир должен, в свою очередь, уступить это знамя новому историческому деятелю, имеющему высшее призвание — России. Но, чтобы исполнить свое назначение, русский народ должен крепко держаться своих собственных начал. Вследствие пагубного переворота, совершенного Петром Великим, высшие классы оторвались от родной почвы и примкнули к низшей, западной цивилизации. Истинные русские начала сохранились только в простом народе. Возвести эти начала в высшую, сознательную форму, пробудить в русском обществе затмившееся народное самосознание, такова должна быть цель русской мысли и литературы, и в этом состояла задача славянофильства.

Славянофильство 40-х годов было, несомненно, движением либеральным и претендовало быть национально-почвенным. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что источник его свободолюбия был в Германии, а русское прошлое ему было плохо известно. Русские учреждения (земский собор, община) идеализировались и имели мало общего с действительностью. Неудивительно, что, пустив корни в России, славянофильство скоро утратило либеральное содержание. Когда же оно победило и взошло на трон в лице Александра III, оно оказалось реакционным тупиком. Как всякое политическое течение славянофильство не имело чётких определений, определяющих его границы. Писатель и философ Константин Николаевич Леонтьев (1831-1891) считал, что «настоящее славянофильство есть не простой панславизм и ни какая попало любовь к славянам, а стремление к оригинальной культуре (всё равно — враждой или любовью, деспотизмом или свободой купленной); стремление к своеобразной (на западную вовсе не похожей) цивилизации, долженствующей поглотить и претворить в себе европеизм, подобно тому как Европа поглотила и претворила в себе римскую, древнегреческую и отчасти византийскую цивилизацию (в церковном учении своём)» («Катков и его враги на празднике Пушкина»).

Чёткую границу между западниками и славянофилами трудно провести. Например, один из главных теоретиков славянофильства Иван Васильевич Киреевский (1806-1856) сначала был поклонником Шеллинга (немецкий философ-идеалист, 1775-1854) и издавал журнал «Европеец», который, правда, был запрещён уже с первого номера. Со временем он переменился и стал громить всю западную философию и находил спасение единственно в лоне православной церкви. По сути, славянофилы были тоже западниками. Например, один из их идеологов, Алексей Степанович Хомяков (1804-1860), в своих статьях с большим уважением описывал обычаи английского общества, в том числе и политические, призывая брать их в пример. Разница между славянофилами и западниками в политических взглядах была незначительная и, скорее, чисто психологическая. Славянофилам не нравилось, что некоторые люди уж слишком носятся с интеллектуальным превосходством Европы, чего они, впрочем, не отрицали. В пику им они восхваляли русские патриархальные обычаи, о которых большинство русских дворян уже забыло.

Но славянофильские идеи не были особенно популярны в обществе. Борис Николаевич Чичерин (1828-1904), один из ведущих теоретиков либерально-демократической модели общественного развития, профессор кафедры государственного права МГУ в 1861-1868 годах, в своих воспоминаниях описывал, насколько неубедительными представлялись взгляды славянофилов в среде, близкой к Московскому университету: «Меня хотели уверить, что весь верхний слой русского общества, подчинившийся влиянию петровских преобразований, презирает всё русское и слепо поклоняется всему иностранному, что, может быть, и встречалось в некоторых петербургских гостиных, но чего я, живя внутри России, от роду не видал. Меня уверяли, что высший идеал человечества — те крестьяне, среди которых я жил, и которых знал с детства, а это казалось мне совершенно нелепым. Мне внушали ненависть ко всему тому, чем я гордился в русской истории, к гению Петра, к славному царствованию Екатерины, к великим подвигам Александра. Просветитель России, победитель шведов, заандамский работник [Заандам — город в Нидерландах, где в 1697 году жил и работал на корабельной верфи Пётр I], выдавался за исказителя народных начал, а идеалом царя в «Библиотеке для воспитания» Хомяков выставлял слабоумного Фёдора Ивановича за то, что он не пропускал ни одной церковной службы и сам звонил в колокола. Утверждали, что нам нечего учиться свободе у Западной Европы, и в доказательство ссылались на допетровскую Русь, которая сверху до низу установила всеобщее рабство. Вместо Пушкина, Жуковского, Лермонтова, меня обращали к Кириллу Туровскому [писатель и проповедник XII века] и Даниилу Заточнику [писатель XIII века], которые ничем не могли меня одушевить. А с другой стороны, то образование, которое я привык уважать с детства, та наука, которую я жаждал изучить, ожидая найти в ней неисчерпаемые сокровища знания, выставлялись, как опасная ложь, которой надобно остерегаться, как яда. Взамен их обещалась какая-то никому неведомая русская наука, ныне ещё не существующая, но долженствующая когда-нибудь развиться из начал, сохранившихся неприкосновенными в крестьянской среде. Всё это так мало соответствовало истинным потребностям и положению русского общества, до такой степени противоречило указаниям самого простого здравого смысла, что для людей посторонних, приезжих, как мы, из провинции, не о партия представлялась какою-то странною сектою, сборищем лиц, которые в часы досуга, от нечего делать, занимались измышлением разных софизмов, поддерживая их перед публикой для упражнения в умственной гимнастике и для доказательства своего фехтовального искусства».

Но были и такие, кому Запад просто нравился как уклад жизни, без всякой политики. Одним из них был Тургенев. Писатель и журналист Пётр Дмитриевич Боборыкин (1836-1921) писал о нём в своих воспоминаниях: «Я упомянул сейчас о "Дыме" Тургенева. Его автор может (рядом и с Герценом) служить крупнейшим примером русского западника, который с юных лет стремился в Европу, там долго учился, там много писал в самый решающий период его творчества, там остался на весь конец своей жизни не как эмигрант, не по политическим причинам, а по чисто личным мотивам. Но если б он и не примостился «к чужому гнезду» (как он сам любил выражаться), то и тогда бы он, более чем вероятно, прожил половину своей жизни за границей. Слишком уже претили ему русские порядки, не одни только государственные, но и общественные: и нравы и повадки коренной Руси - и сословно-барской, и чиновничьей, и разночинской, и крестьянской, и нигилистической».

Были и те, для кого западничество и славянофильство сливались в одно целое. Георгий Евгеньевич Львов (1861-1925), первый глава Временного правительства, то есть фактически глава государства со 2 марта по 7 июля 1917 года вспоминал: «Особенно увлёкся я А.С. Хомяковым. Он отвечал моим чувствам и настроению… "Народу- сила мнения, царю — сила власти". Русское государство — это союз народа с властью, земли с государством, все корни его в первобытной общине, где все члены равны и где впервые волею общины власть была представлена государю в качестве представителя общины. Полная противоположность родовому быту Запада, способствовавшему развитию аристократии, знати, а у нас её не было и не должно быть. Все эти и другие основные положения славянофильства глубоко залегли в мою душу, подготовленную к их восприятию всем моим детством. Так уж сложилось в исторической последовательности событий, что мне довелось проникнуться оценкой прошлого и настоящего России, познакомится с объяснениями исторического развития, сперва со славянофильской точки зрения, а том уже, гораздо позднее, с точки зрения школы западников. Чаадаева я прочёл только студентом, но Белинского и других западников, вводивших читателей в круг интересов западноевропейской жизни, приводивших в ясность и в поэтических образах и в публицистических произведениях общественные недостатки и требовавших улучшения различных сторон русской общественной жизни, проглотил с увлечением ещё в гимназии. Крайности славянофилов, их утверждения, что Запад гниёт и разлагается, не вызывали во мне раздражения своей несправедливостью. Они касались не своего, чужого. Напротив, крайность западников, отрицание значения русской исторической жизни, самостоятельности культуры, общенародного животворящего духа, побуждающего работать для блага всего человечества, огульное осуждение. Выведенное из односторонней оценки прошлого и настоящего, вызывало в мне чувство глубокого оскорбления своею несправедливостью. Западник только укрепили во мне славянофильские взгляды. Они бесили меня отсутствием русского чувства. Но они раскрыли зато односторонность и крайность славянофилов в их оценке Запада. Они научили ценить громадную затрату сил, положенных на создание западного просвещения, образования и плоды их — уважение к правам личности, святость закона, равенство перед ним всех, идеи долга, права и, наконец, стремление к прогрессу. В Чаадаеве я нашёл потом равнодействующую между крайностями славянофилов и западников. Всё это западное — общечеловеческое достояние — принадлежит и нам, при условии, что мы, русские, не будем ревнивы к своему варварскому прошлому, что не будем хвастаться веками своего невежества и что наше честолюбие будет состоять в том, чтобы, оставаясь самим собою, русскими по природе, усвоить себе труды всех народов, богатства, приобретённые умом человеческим на всех широтах земного шара, И славянофилы, и западники разными путями, но в одинаковой мере теоретически обосновали во мне любовь к своему русскому и укрепили то, что сидело во мне самородно, но западники, кроме того, сделали прививку идей гражданственности, широкого равноправия и прогресса».

Герцен и разочарование в западных ценностях

Русское отношение к Западу отличается двойственностью. С одной стороны, мы признаём его первенство в прогрессе человеческого общества. Производительность труда выше, наука развивается лучше, государственная власть и местное самоуправление работают эффективнее, общество свободнее, жизнь спокойнее и богаче. Вот — образец для подражания. А если сами не можем также организовать своё общество, нужно пригласить западных специалистов на помощь. Но с другой стороны, западная жизнь при ближайшем рассмотрении представляется бездуховной. Её главная цель — добиться сытого благополучия, а для русского человека это кажется неинтересным. Поэтому у многих людей происходит изменения отношения к Западу: от почитания к презрению. Ярким примером является Александр Иванович Герцен (1812-1870). Он был типичным западником, одним из первых русских политических эмигрантов.

Взгляды Герцена формировались под влиянием Гегеля, Фейербаха, французской социалистической литературы. Неудивительно, что он почитал Запад и идеализировал его. Герцен попал в Европу в атмосферу революции 48-го года, увлёкся ею и возлагал на неё большие надежды. Бердяев описал, чем закончилось это увлечение: «Но ему суждено было пережить жгучие разочарования в последствиях революции, в Западе и западных людях вообще. Увлечение Герцена Западом было типически русским, и типически русским было разочарование Герцена в Западе. После него многие пережили аналогичное разочарование. Герцен был поражён и ранен мещанством Запада. Он увидел этот мещанский, мелкобуржуазный дух и в социалистах» («Истоки и смысл русского коммунизма»). Сам Герцен писал в «Былое и думы»: «Мы вообще знаем Европу школьно, литературно, то есть мы не знаем её, а судим по книжкам и картинкам...Наше классическое незнание западного человека наделает много бед, из него ещё разовьются племенные ненависти и кровавые столкновения». Это ответ и Чаадаеву, который реальной Европы не знал, а питал в отношении её иллюзии. Герцен обращал внимание, что в России знакомы только с верхним, образованным слоем общества Европы, совершенно не зная нижний, народный слой. «Но,— продолжает Герцен, — тот слой, который нам знаком, с которым мы входим в соприкосновение, мы знаем исторически, несовременно. Пожив год-другой в Европе, мы с удивлением видим, что вообще западные люди не соответствуют нашему понятию о них, что они гораздо ниже его. В идеал, составленный нами, входят элементы верные, но или не существующие более, или совершенно изменившиеся. Рыцарская доблесть, изящество аристократических нравов, строгая чинность протестантов, гордая независимость англичан, роскошная жизнь итальянских художников, искрящийся ум энциклопедистов и мрачная энергия террористов — все это переплавилось и переродилось в целую совокупность других господствующих нравов, мещанских... Как рыцарь был первообраз мира феодального, так купец стал первообразом нового мира: господа заменились хозяевами...Вся нравственность свелась на то, что неимущий должен всеми средствами приобретать, а имущий — хранить и увеличивать свою собственность. Жизнь свелась на постоянную борьбу из-за денег».

После поражения революции 1848 года разочарование в европейской жизни стало особенно острым: «Не радость, не рассеяние, не отдых, ни даже личную безопасность нашёл я здесь; да и не знаю, кто может находить теперь в Европе радость и отдых — отдых во время землетрясения, радость во время отчаянной борьбы. Вы видели грусть в каждой строке моих писем; жизнь здесь очень тяжела, ядовитая злоба примешивается к любви, желчь — к слезе, лихорадочное беспокойство точит весь организм. Время прежних обманов, упований миновало. Я ни во что не верю здесь, кроме в кучку людей, в небольшое число мыслей да в невозможность остановить движение; я вижу неминуемую гибель старой Европы и не жалею ничего из существующего, ни её вершинное образование, ни её учреждения... я ничего не люблю в этом мире, кроме того, что он преследует, ничего не уважаю, кроме того, что он казнит, — и остаюсь... остаюсь страдать вдвойне, страдать от своего горя и от его горя, погибнуть, может быть, при разгроме и разрушении, к которому он несётся на всех парах» («С того берега», 1849 год).

В умственной жизни Герцена произошли два переворота. Первый — отречение от религии (он был долго религиозен, до тридцати лет своего возраста), от всех порядков старого мира и ожидание новой вести, которая возвещалась Европе немецкой философией и французским социализмом. Второй переворот состоял в отречении и от этих новых верований, в признании того, что человечество потеряло всякую руководящую нить, что нет никаких основ, на которых оно могло бы строить свою будущую жизнь. Сперва отречение от своего, потом — отречение и от чужого.

Герцен почувствовал величайшее негодование, заметив, что Европа беспрестанно порицает Россию, но забывает приложить ту же мерку к себе самой. И он стал язвительно укорять её в этой непоследовательности. Герцен любил Европу. Францию он любил даже страстно, любил как своё второе, духовное отечество, но Россию он всё-таки любил больше. Поэтому, когда он понял и измерил, до какой степени он был строг к России, то он стал судить о Франции не только с той же, а даже с ещё большей строгостью. Если он не пожалел своего родного, то почему же бы он стал жалеть чужое? Свое порицание России Герцен как бы искупал ещё более беспощадным порицанием Европы. Обманутый, разочарованный Европой, он всё более и более стал вспоминать о России, стал находить чересчур несправедливым, чересчур жестоким то осуждение Родины, к которому привело его сперва увлечение европейскими идеалами.

Отрицании европейских начал — этим выделялся Герцен из большинства образованных людей своего времени. Отрицание русских начал было дело вполне обыкновенное, характерное множеству российских западников. Но отрицание европейских начал было явлением новым. Сам по себе нигилизм может отчасти считаться полезным, как беспрерывное, несмолкающее обличение наших безобразий. Но самым правильным из действий нигилизма нужно считать именно скептический взгляд на Европу, разрушение того обаятельного авторитета Европы, который имел и имеет над многими такую силу. Герцен пришёл к выводу, что Европа не только не может исполнить своих желаний: она не знает, чего ей желать.

Это отречение от Запада, это отвержение всех его святынь, всех заветных теорий и упований, всех надежд на прогресс и разум, на единую цивилизацию и её носительницу — Европу, естественно должно было не понравиться западникам в России, должно было представиться им опасной и вредной ересью. Они не хотели разделять мрачного взгляда на Европу. Впоследствии стала сильнее действовать и другая причина: западники не хотели разделять веры Герцена в Россию, в самобытность и своеобразие её развития, постоянно укоряли Герцена в том, что он поддерживает мнения их общих врагов — славянофилов. Отчаявшийся западник превратился в нигилистического славянофила.

Естественно, возникает вопрос: если в Европе было всё так тоскливо, почему Герцен не вернулся в России? Он остался, поскольку в его время в Европе решались общественные вопросы, там были новые идеи и борьба, но борьба открытая, была гласность, свободная речь и уважение человеческого достоинства. Герцен понимал, что уже не сможет никогда вернуться в Россию, и это его сильно угнетало. Свобода слова — это не так много, что ему нужно было, но этого не было в те времена в любезном Отечестве.

После реформ 1861 года внутренняя жизнь в России стала существенно более открытой, и мало кто покидал родину по тем причинам, что были у Герцена: «Я привык к свободной речи и не могу сделаться вновь, крепостным, ни даже для того, чтоб страдать с вами. Если бы ещё надо было умерить себя для общего дела, может, силы нашлись бы; но где на сию минуту наше общее дело? У вас дома нет почвы, на которой может стоять свободный человек». Конечно, ему можно было бы вернуться в 60-е или 70-е годы, когда общественная жизнь была на подъёме, но он так долго вёл борьбу против российской государственной системы, но уже не было дороги домой. Хотя, даже если бы не было препятствий политического характера, он бы всё равно не вернулся. Он очень ценил свободу личности, которой мало было в России, но гораздо больше в Европе, в чём было её очевидное превосходство: «В самые худшие времена европейской истории мы встречаем некоторое уважение к личности, некоторое признание независимости, некоторые права, уступаемые таланту, гению. Несмотря на всю гнусность тогдашних немецких правительств, Спинозу не послали на поселение, Лессинга не секли или не отдали в солдаты. В этом уважении не к одной материальной, но и к нравственной силе, в этом невольном признании личности — один из великих человеческих принципов европейской жизни. В Европе никогда не считали преступником живущего за границей и изменником переселяющегося в Америку» («С того берега»). Прав был Герцен в своей оценке России, и положение, казалось бы, начинало улучшаться после реформ 1861 года, но кто мог подумать, что после 1917 года всё станет гораздо хуже, и в части свободы и уважения личности наше государство будет отброшено на столетие назад.

Но всё же Герцен оставался патриотом свой страны и жизнь на Западе воспринимал как возможность для борьбы за улучшение жизни в России: «Я остаюсь здесь не только потому, что мне противно, переезжая через границу, снова надеть колодки, но для того, чтоб работать. Жить сложа руки можно везде; здесь мне нет другого дела, кроме нашего дела...Я здесь полезнее, я здесь бесцензурная речь ваша, ваш свободный орган, ваш случайный представитель».

В наше время также есть люди, которые живут за границей и ведут какую-то деятельность против существующего в России политического строя и называют себя оппозиционерами. Но с точки зрения морали и полезности они кардинально отличаются от оппозиции девятнадцатого века. Такие люди как Герцен и Бакунин жили за границей небогато, на те деньги, что зарабатывали. Они издавали свои журналы, и не пользовались поддержкой европейских правительств. В XXI веке ситуация совсем другая. Нынешние политические противники правительства России живут за границей в комфортабельных условиях и не бедствуют. Свои статьи они публикуют в западных газетах, выступают на западном телевидении и читают лекции перед западными слушателями. За это и получают доход. Они живут на деньги от западных правительств, поскольку участвуют в интеллетуальной войне против России.

Но живя за пределами России и сохраняя интерес к её внутренней жизни, человек вовсе не обязан предавать беспощадной критике российскую жизнь. Ведь и находясь за границей, человек может остаться патриотом своей Родины. В той же книге («С того берега») Герцен пишет о таких людях: «Для русских за границей есть ещё другое дело. Пора действительно знакомить Европу с Русью. Европа нас не знает; она знает наше правительство, наш фасад и больше ничего... Пусть она узнает ближе народ, которого отроческую силу она оценила в бое, где он остался победителем; расскажем ей об этом мощном и неразгаданном народе, который втихомолку образовал государство в шестьдесят миллионов [в XX веке — сто сорок миллионов], который так крепко и удивительно разросся, не утратив общинного начала, и первый перенёс его через начальные перевороты государственного развития; об народе, который как-то чудно умел сохранить себя под игом монгольских орд и немецких бюрократов, под капральской палкой казарменной дисциплины и под позорным кнутом татарским; который сохранил величавые черты, живой ум и широкий разгул богатой натуры под гнётом крепостного состояния...Пусть узнают европейцы своего соседа, они его только боятся, надобно им знать, чего они боятся. До сих пор мы были непростительно скромны и, сознавая свое тяжкое положение бесправия, забывали всё хорошее, полное надежд и развития, что представляет наша народная жизнь».

Удивительно, что в современной жизни, когда посредством радио, телевидения и Интернета информация мгновенно доносится до любого места планеты, люди мало знают о жизни народов в других странах. Журналисты пишут исключительно о политиках и правительствах. Причём, как правило предвзято. Если страна нравится, о ней пишут доброжелательно, независимо от того, что в ней в действительности происходит. Если же к другому государству относятся с неприязнью, то и всю его жизнь, в первую очередь политическую, изображают в чёрных красках. Это касается всех стран. Так поступают в отношении России, так поступают и в самой России. Очевидно, это связано с психологией человека, которому легче жить со стереотипами: этот человек (или страна) либо плохой, либо хороший. И с девятнадцатого века здесь ничего не поменялось. Но если Герцен видел своей задачей разносить правду о качествах великого русского народа, который он любил («Мы, оставившие Россию только для того, чтобы свободное русское слово раздалось, наконец, в Европе», письмо к И. Мишле), то нынешние политические эмигранты этот народ только грязью поливают, получая по тридцать долларов за каждую ругань.

После попытки европейской революции 1848 года Герцен разочаровался и в коммунизме, относясь к его сторонникам весьма скептически: «Объясните мне, пожалуйста, отчего верить в Бога — смешно, а верить в человечество не смешно? Верить в царство небесное глупо, а верить в земные утопии — умно? Отбросивши положительную религию, мы остались при всех религиозных привычках и, утратив рай на небе, — верим в пришествие рая земного и хвастаемся этим» («С того берега»). Он, наверное, сильно бы удивился точности своего предсказания, попав на какую-нибудь советскую первомайскую демонстрацию с иконами и хоругвями.

После распада Советского Союза социалистическая идея угасла. Казалось бы, окончательно победила идея либеральной демократии. Великих идеологических проектов не осталось, но люди продолжают искать смысл жизни, смысл существования своих сообщества. Но зачем эти поиски, если либеральный уклад экономики и внутренней политики обеспечивает приемлемый уровень жизни и личных свобод? Видимо, здесь проявляется особенность человеческой психологии, которую отметил ещё Герцен: «Наша жизнь — постоянное бегство от себя, точно угрызения совести преследуют, пугают нас. Как только человек становится на свои ноги, он начинает кричать, чтоб не слыхать речей, раздающихся внутри; ему грустно — он бежит рассеяться; ему нечего делать — он выдумывает занятие; от ненависти к одиночеству — он дружится со всеми, всё читает, интересуется чужими делами, наконец, женится на скорую руку. Тут гавань, семейный мир и семейная война не дадут много, места мысли; семейному человеку как-то неприлично много думать; он не должен быть настолько празден. Кому и эта жизнь не удалась, тот напивается допьяна всем на свете — вином, нумизматикой, картами, скачками, женщинами, скупостью, благодеяниями; ударяется в мистицизм, идет в иезуиты, налагает на себя чудовищные труды, и они ему всё-таки легче кажутся, нежели какая-то угрожающая истина, дремлющая внутри его» («С того берега»).

Здесь Герцен описал тех людей, которым в жизни нужен смысл, и они чувствуют себя неуютно в обыденной, наполненной мещанством жизни. Почему, например, так быстро распространилось христианство? Оно давало людям цель — Царство Божье и смысл жизни: заслужить своим поведением право жить в этом Царстве. Но самая главная, волшебная, дающая невиданные силы цель — оказаться рядом с Богом. Когда скорое пришествие мессии не состоялось, люди стали придумывать себе другие цели, например, освободить Иерусалим, найти дорогу в Индию (это когда нашли Америку). В средние века большинство людей тяжело трудились, и цели у них простые: поесть досыта, отдохнуть от тяжёлой работы, изредка попраздновать. Но всё больше появлялось людей, которых не заедала нужда, у которых было время подумать, и таких людей стало достаточное количество, чтобы сформировать новую, воодушевляющую цель — не дожидаясь Бога, самим построить государство справедливости. Пик этой деятельности пришёлся на девятнадцатый век. Маркса и Энгельса не столько волновала судьба конкретных людей — их увлекала сама идея понять закономерности развития общества, использовать эти закономерности и создать новое общество, в котором, перефразируя апостола «нет уже еврея, ни грека; нет пролетария, ни капиталиста: ибо все вы одно — трудящиеся». Но социализм в чистом виде реализовать не получилось. Сейчас нет больших идей, которые могли бы увлечь людей с сильным типом личности, которым неуютно в ровной, мещанской жизни. Да и жизнь эта не такая уж безмятежная. Многих людей, даже в материально благополучных странах, охватывает чувство беспокойства: не исчезла опасность новых больших войн, растёт неравенство в богатстве, мир становится менее предсказуемым. Есть причины для возникновения новых, воодушевляющих целей, и, возможно, они в ближайшее время появятся.

Хотя мы и говорим о быстро изменяющемся мире, кое-что в политике не меняется веками. Например, описание Герценом политической борьбы в Европе в середине девятнадцатого века на удивление весьма точно совпадает с современной западной парламентской деятельностью: «Все партии и оттенки мало-помалу разделились в мире мещанском на два главные стана: с одной стороны, мещане-собственники, упорно отказывающиеся поступиться своими монополиями, с другой — неимущие мещане, которые хотят вырвать из их рук их достояние, но не имеют силы, то есть, с одной стороны, скупость, с другой — зависть. Так как действительно нравственного начала во всем этом нет, то и место лица в той или другой стороне определяется внешними условиями состояния, общественного положения. Одна волна оппозиции за другой достигает победы, то есть собственности или места, и естественно переходит со стороны зависти на сторону скупости. Для этого перехода ничего не может быть лучше, как бесплодная качка парламентских прений, — она даёт движение и пределы, дает вид дела и форму общих интересов для достижения своих личных целей» («Былое и думы»). Удивительно, в России со времени Герцена произошли такие эпохальные события, как социалистическая революция, затем распад Советской системы, упадок и возрождение страны, а западная политическая идея словно застыла и никуда уже не движется.

Что же касается столь любезному Чаадаеву католичества, то во времена Герцена оно уже мало, что значило в жизни наиболее развитых стран Европы. Католичество заменилось протестантством, о котором Герцем отзывается крайне негативно: «Из протестантизма они сделали свою религию — религию, примирявшую совесть христианина с занятием ростовщика, — религию до того мещанскую, что народ, ливший кровь за неё, её оставил».

Бакунинский мятеж против России и Европы.

Говоря о почитателях Европы в девятнадцатом веке, нельзя не обратить на интересную особенность. Некоторые люди покидали Россию, поскольку здесь не было свободы и интеллектуальная жизнь — затхлая. Но приезжая на Запад, они не успокаивались, хотя, казалась бы, вот тебе парадиз — живи и радуйся. Через некоторое время мещанский западный дух им становился противным и они начинали революционную деятельность. Разочарованный Герцен стал бороться не за то, чтобы в России стало всё, как на вожделенном Западе. Наоборот, он постепенно пришёл к убеждению, что настоящий социализм можно построить не в Европе, а только в России и все свои силы направил на разработку кардинальных преобразований с опорой на крестьянскую общину.

Другим ярким примером человека, разочаровавшемся в Европе, был Михаил Бакунин (1814-1876) — один из основоположников анархизма. Живя в России он не мог принять ужасающие пороки российского государства, которые он описал в составленной в 1851 году по просьбе императора Николая I «Исповеди»: «Когда обойдёшь мир, везде найдёшь много зла, притеснений, неправды, а в России, может быть, более, чем в других государствах. Не оттого, чтоб в России люди были хуже, чем в Западной Европе; напротив я думаю, что русский человек лучше, добрее, шире душой, чем западный; но на Западе против зла есть лекарства: публичность, общественное мнение, наконец свобода, облагораживающая и возвышающая всякого человека.

Это лекарство не существует в России. Западная Европа потому иногда кажется хуже, что в ней всякое зло выходит наружу, мало что остается тайным. В России же все болезни входят во-внутрь, съедают самый внутренний состав общественного организма. В России главный двигатель - страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души. Трудно и тяжело жить в России человеку, любящему правду, человеку, любящему ближнего, уважающему равно во всех людях достоинство и независимость бессмертной души, человеку, терпящему одним словом не только от притеснений, которых он сам бывает жертва, но и от притеснений, падающих на соседа!

Русская общественная жизнь есть цепь взаимных притеснений: высший гнетёт низшего; сей терпит, жаловаться не смеет, но зато жмёт еще низшего, который также терпит и также мстит на ему подчиненном. Хуже же всех приходится простому народу, бедному русскому мужику, который, находясь на самом низу общественной лестницы, уж никого притеснять не может и должен терпеть притеснения от всех по этой русской же пословице: «Нас только ленивый не бьет!»

Везде воруют и берут взятки и за деньги творят неправду! — и во Франции, и в Англии, и в честной Германии, в России же, я думаю, более, чем в других государствах. На Западе публичный вор редко скрывается, ибо на каждого смотрят тысячи глаз, и каждый может открыть воровство и неправду, и тогда уже никакое министерство не в силах защитить вора.

В России же иногда и все знают о воре, о притеснителе, о творящем неправду за деньги, все знают, но все же и молчат, потому что боятся, и само начальство молчит, зная и за собою грехи, и все заботятся только об одном, чтобы не узнали министр да царь. А до царя далеко, государь, так же как и до бога высоко! В России трудно и почти невозможно чиновнику быть не вором. Во-первых все вокруг него крадут, привычка становится природою, и что прежде приводило в негодование, казалось противным, скоро становится естественным, неизбежным, необходимым; во-вторых потому, что подчинённый должен сам часто в том или другом виде платить подать начальнику, и наконец потому, что если кто и вздумает остаться честным человеком, то и товарищи и начальники его возненавидят; сначала прокричат его чудаком, диким, необщественным человеком, а если не исправится, так пожалуй и либералом, опасным вольнодумцем, а тогда уж не успокоятся, прежде чем его совсем не задавят и не сотрут его с лица земли.

Из низших же чиновников, воспитанных в такой школе, делаются со временем высшие, которые в свою очередь и тем же самым способом воспитывают вступающую молодёжь, — и воровство и неправда и притеснения в России живут и растут, как тысяче-членный полип, которого как ни руби и ни режь, он никогда не умирает».

Но оказавшись в Европе, Бакунин довольно быстро включился в местную революционную борьбу. И если Герцен, оказавшись за границей, стал вести практическую работу по перестройке общественной жизни в России, то Бакунин активно пытался разрушить европейские государства. Парадокс: человек едет в Европу, поскольку там ему нравится, и сам же пытается этот европейский идеал разрушить до основания. Бакунин уехал в Германию изучать философию в 1840 году. В Берлине он сошелся с младогегельянцами, которые интерпретировали диалектику Гегеля как "алгебру революции". Ключевой момент его жизненного пути в этот период — публикация в 1842 в журнале "Немецкие летописи» статьи «Реакция в Германии», содержавшей страстный призыв к революции в России. В том же году он решил не возвращаться в России, объяснив своё решение в «Исповеди»: «В Западной Европе передо мной открывался горизонт бесконечный, я чаял жизни, чудес, широкого раздолья; в России же видел тьму, нравственный холод, оцепенение, бездействие, — и решился оторваться от родины». Царское правительство потребовало его возвращения в Россию, но в январе 1843 года Бакунин покинул Дрезден (в который он перебрался из Берлина) и направился в Швейцарию, а затем в Париж. Здесь он оставался более четырёх лет, встречался с Прудоном, Марксом и видными польскими эмигрантами. Высланный полицией, он вернулся в Париж к самому началу революции 1848 года и принял в ней участие как агитатор, и, в частности, предводительствовал большой манифестацией рабочих против национальной гвардии. Такая Европа ему нравилась: «Это был месяц духовного пьянства. Не я один, все были пьяны: одни от безумного страха, другие от безумного восторга, от безумных надежд. Я вставал в пять, в четыре часа поутру и ложился в два; был целый день на ногах, участвовал решительно во всех собраниях, сходбищах, клубах, процессиях, прогулках, демонстрациях, одним словом втягивал в себя всеми чувствами, всеми порами упоительную революционную атмосферу. Это был пир без начала и без конца; тут я видел всех и никого не видел, потому что все терялись в одной гуляющей бесчисленной толпе; говорил со всеми и не помнил, ни что им говорил, ни что мне говорили, потому что на каждом шагу новые предметы, новые приключения, новые известия. К поддержанию и усилению всеобщей горячки немало способствовали также известия, приходившие беспрестанно из прочей Европы; бывало только и слышишь: «В Берлине дерутся, король бежал, произнеся перед этим речь! Дрались в Вене, Меттерних бежал, провозглашена республика! Вся Германия восстает. Итальянцы одержали победу в Милане; в Венеции австрийцы потерпели позорное поражение. Там провозглашена республика. Вся Европа становится республикой. Да здравствует республика!». Одним словом ум находился тогда в таком состоянии, что если бы кто пришел и сказал «Бог прогнан с неба, там провозглашена республика!», так все бы поверили и никто бы не удивился» («Исповедь»). Париж он покинул, чтобы участвовать в польском восстании на территории Пруссии, но застрял в Германии. Он активное участие в работе состоявшегося в июне 1848 года в Праге Славянского съезда. Этот съезд явился результатом стремлений чешской буржуазии вытеснить и заменить буржуазию немецкую, составлявшую меньшинство в Австрийской империи, но тем не менее занимавшую главенствующее положение как в экономической, так и в политической и культурной области. Из русских на съезде было всего два человека, включая Бакунина. Здесь к революционным устремлениям Бакунина добавился новый элемент — призыв к освобождению всех славян Австрийской империи от немецкого ига, ради чего, собственно, и собрались делегаты съезда. Выступая на съезде Бакунин призвал к совершенному разрушению Австрийской империи. В 1848 году вспыхнуло восстание, и если бы не военная помощь России, империя могла бы распасться на отдельные государства. В том же году Бакунин принял участие в Пражском народном восстании и стал участником революционных событий в Берлине. В мае 1849 года он являлся одним из руководителей восстания в Дрездене: «собирал несколько раз начальников баррикад, старался восстановить порядок, собрать силу для наступательных действий» («Исповедь»), после подавления которого был арестован и приговорён Саксонским судом к смертной казни. Бакунин отказался подписать просьбу королю о помиловании, но смертная казнь всё же была заменена ему пожизненным заключением. Вскоре, однако, саксонское правительство выдало его Австрии, где он был в 1851 году вторично судим Австрийским судом и осуждён на смертную казнь уже за участие в Пражском восстании, и на этот раз заменённую пожизненным заключением. После длительных переговоров его передали российской полиции. В 1861 году он бежал через Японию и США в Лондон. В 1862—1863 годах принимал участие в польском восстании и в феврале 1863 года приезжал в Стокгольм для подготовки польского десанта в районе Паланги, окончившегося неудачей. С 1864 по 1868 год жил в Италии (до 1865 года во Флоренции, затем в Неаполе), где организовал целый ряд социалистических организаций, направленных одновременно и против всех существующих исторически сложившихся государств. Он в конце-концов поссорился с Герценом, взгляды которого представлялись ему теперь слишком умеренными, и сблизился с революционером-радикалом Нечаевым. После возобновления отношений с Марксом присоединился в 1864 году к Международному товариществу рабочих (Первому Интернационалу), и вскоре анархисты уже составляли там значительную фракцию , но в конце концов выступили против марксистов. Бакунин попытался организовать тайное общество в рамках Интернационала, за что был исключен из этой организации на Гаагском конгрессе 1872 года.

Почему же Бакунин стал так активно участвовать в попытках разрушения европейской жизни? Ему перестала нравится и Европа, и европейцы. Вот как негативно отзывался он о немцах: «Что может быть уже, жальче, смешнее немецкого профессора да и немецкого человека вообще! Кто узнает короче немецкую жизнь, тот не может любить немецкую науку; а немецкая философия есть чистое произведение немецкой жизни и занимает между действительными науками то же самое место, какое сами немцы занимают между живыми народами...Немцы вообще до такой степени лишены общественного такта, что всякая полемика в их руках обыкновенно обращается в грязную брань, в которой мелким и гнусным личностям нет конца». Интенсивно изучая немецкую философию, а затем и политическую жизнь Европы, Бакунин в них разочаровался: «Равно как в Берлине я понемногу стал излечиваться от своей философской болезни, так в Швейцарии начались мои политические разочарования» («Исповедь»). Весьма негативно он отзывался о швейцарской внутренней политике «по моему мнению она может быть выражена двумя словами: грязная сплетня» (там же). Бакунин пришёл к выводу, что общественный порядок, общественное устройство сгнили на Западе: «В Западной Европе, куда ни обернешься, везде видишь дряхлость, слабость, безверие и разврат, разврат, происходящий от безверия; начиная с самого верху общественной лестницы, ни один человек, ни один привилегированный класс не имеет веры в своё призвание и право; все шарлатанят друг перед другом и ни один другому, ниже себе самому не верит: привилегии, классы и власти едва держатся эгоизмом и привычкою — слабая препона против возрастающей бури». Глядя на то, что в действительности представляют из себя передовые государства Европы, Бакунин прошёл к выводу, что любое государство душит свободу человека, и поэтому все государства должны быть разрушены. Его взгляды относятся к анархизму, хотя либеральные идеи отстаивают общественное устройство, в конечном счёте тоже приходящее к отсутствию необходимости в государстве.

Основные идеи русского либерализма XIX века.

Все славянофилы и западники придерживались либеральных взглядов. Какое было основное либеральное требование? Чичерин в статье «Современные задачи русской жизни» (1855 год) обрисовал его предельно просто: «Нам нужны не сословные права, не ограничение царской власти, о котором никто в России и не думает. Нам нужна свобода!» Затем он более детально описывает виды свободы: свобода совести (то есть вероисповедания), свобода от крепостного состояния, свобода общественного мнения, свобода книгопечатания, свобода преподавания, публичность правительственных действий (и прежде всего бюджета), публичность и гласность судопроизводства. Примечательно, что здесь нет требований заменить самодержавие на республиканскую форму правления. Либералы XIX века вполне допускал конституционную монархию.

Свобода — это первое, чего нужно обеспечивать в любой стране. Тимофей Николаевич Грановский (1813-1855), профессор истории МГУ, учитель российской интеллигенции, так определял последовательность политических целей: «Свобода, равенство и братство - таков лозунг, который Французская революция написала на своем знамени. Достигнуть этого не легко. После долгой борьбы французы получили наконец свободу; теперь они стремятся к равенству, а когда упрочатся свобода и равенство, явится и братство. Таков высший идеал человечества».

Оценивая значение либеральной общественности XIX века Бердяев писал: «Очень важно отметить, что либеральные идеи были всегда слабы в России и у нас никогда не было либеральных идеологий, которые получали бы моральный авторитет и вдохновляли. Деятели либеральных реформ 60-х годов имели, конечно, значение, но их либерализм был исключительно практическим и деловым, часто чиновничьим, они не представляли собой никакой идеологии, в которой всегда нуждалась русская интеллигенция». При этом он отмечал, что интеллигенция в России по своему моральному сознанию во второй половине XIX века почти вся была социалистической («Истоки и смысл русского коммунизма»).

Со времени декабристов, отчасти еще в их поколении, освободительные идеи усваиваются и развиваются людьми, оттиснутыми или добровольно отошедшими от государственной деятельности. Это совершенно меняет их характер: из практических программ они становятся идеологиями. С 30-х годов они выращиваются в теплицах немецкой философии, потом — естественных и экономических наук. Но источник их неизменно западный; русской либерализм, как и социализм, имеет свои духовные корни в Европе: или в английской политической традиции, или во французской идеологии — теперь уже Франции 40-х годов, — или в марксизме. Русский социализм уже с Герцена может окрашиваться в цвета русской общины или артели, он остается европейским по основам своего миросозерцания. Либерализму эта национальная мимикрия совсем не удалась.

Либералы бывают разные, и либерализм как идея весьма растяжим и широк. В России в XIX веке стало великое множество либералов и их личные оттенки были столь многочисленны, что их невозможно было подвести под одну категорию, как можно было, например, подвести под такую нигилистов или социалистов. Система либерализма как раз отличается отсутствием всякой системы. Эта неопределённость и растяжимость либеральных понятий и стала главной причиной их успеха в российском обществе. В 60-х и 70-х годах XIX веке быть умеренным либералом стало так же легко и выгодно, как было легко и выгодно быть консерватором (синоним консерватора - охранитель) в 30-х и 40-х годах, когда только консерваторы пользовались уважением, только они делали карьеру и составляли себе состояние. Либералы казались слишком опасными. Тогда, чтобы быть либералом, действительно нужно было мыслить, ибо среда не благоприятствовала либерализму.

Система традиционных ценностей в каждой стране своя, особенная: у турок — турецкая, у британцев — британская, у русских — русская. Либерализм же у всех один, то есть либерализм не есть только британский - исключительный и особый, а общий — демократический либерализм. Поэтому либеральные идеи легко распространяются. Всё можно без долгой адаптации заимствовать и всё легко воспринимается в любой стране. Либерализм проявляется в самых разнообразных видах, и тот, кому дорога истинная свобода, часто с ужасом смотрит на те уродливые явления, которые выдвигаются под либеральным знаменем.

Чичерин в статье «Различные виды либерализма» описал некоторые виды либерализма, и этот анализ вполне актуален для современной России. На низшей ступени стоит либерализм уличный. Это скорее искажение, чем проявление свободы. Уличный либерал не хочет знать ничего, кроме собственного своеволия. Он прежде всего любит шум, ему нужно волнение ради волнения. Это он называет жизнью, а спокойствие и порядок кажутся ему смертью. Он приходит в неистовый восторг, когда узнает, что где-нибудь произошел либеральный скандал, что случилась уличная схватка где-нибудь в Москве или Томске: знай наших! Но терпимости, уважения к мысли, уважения к чужому мнению, к человеческой личности, всего что составляет сущность истинной свободы от него не стоит ждать. Отличительная черта уличного либерала та, что он всех своих противников считает подлецами. Поэтому он и на средства не разборчив. Все вертится на ругательствах; употребляются в дело бессовестные толкования, ядовитые намеки, ложь и клевета. Тут стараются не доказать, а отделать, уязвить или оплевать.

Второй вид либерализма можно назвать либерализмом оппозиционным и у него множество оттенков. Многим хорошо знакомо это критическое настроение российского общества, этот избыток оппозиционных излияний, которые являются в столь многообразных формах: в виде презрительной иронии и ядовитой усмешки, которые показывают, что критик стоит где-то далеко впереди, бесконечно выше окружающего мира; в виде глумления и анекдотов, обличающих темные козни чиновников; в виде надуманно-поэтической любви к свободе выбора, к самоуправлению, к гласности; в виде беспокойного стремления говорить и суетиться, в котором так и проглядывает огорченное самолюбие, желание придать себе важности; в виде злорадства при всяком зле, постигающем отечество.

Конечно, либеральное направление не может не стоять в оппозиции к тому, что нелиберально, поскольку всякий мыслящий человек критикует те действия или меры, которые не согласны с его мнением. Но не эту законную критику, вызванную тем или другим фактом, подразумевает Чичерин под именем оппозиционного либерализма, а то либеральное направление, которое систематически становится в оппозицию, которое не ищет достижения каких-либо положительных требований, а наслаждается самым блеском оппозиционного положения. В этом есть своего рода поэзия, есть чувство независимости, есть, наконец, возможность более увлекающей деятельности и более широкого влияния на людей, нежели какие представляются в тесном круге, ограниченном обыкновенной практической жизнью. Всё это невольно соблазняет человека. Причём, это либеральное направление хорошо усвоило, что критиковать несравненно удобнее и приятнее, нежели понимать. Тут не нужно напряжённой работы мысли, внимательного изучения существующего, разумного постижения общественного устройства; не нужно даже действовать: достаточно говорить с увлечением и позировать с некоторым эффектом. Оппозиционный либерализм понимает свободу с чисто отрицательной стороны. Отменить, разрешить, уничтожить - вот вся его система. Дальше он не идёт, да и не имеет надобности идти. Держась отрицательного направления, оппозиционный либерализм довольствуется весьма простым боевым снарядом. Он сочиняет себе несколько ярлыков, которые целиком наклеивает на явления, обозначая тем самым похвалу или порицание. Вся общественная жизнь разбивается на два противоположные полюса, между которыми проводится непроходимая и неизменная черта. Похвалу означают ярлыки: демократические ценности, цивилизованный мир, народ, свободные выборы, самоуправление, гласность, общественное мнение и тому подобное. Есть и мрачные демоны: централизация, регламентация, чиновники, государство. Здесь не нужно разбирать, что под этими терминами понимается. Достаточно приклеить ярлык, сказать, что это - централизация или регламентация, и дело осуждено безвозвратно. У большей части наших оппозиционных либералов весь запас мыслей и умственных сил истощается этой игрой в ярлыки. В практической жизни оппозиционный либерализм держится тех же отрицательных правил. Первое и необходимое условие - не иметь ни малейшего соприкосновения с властью, держаться как можно дальше от неё. Это не значит однако, что следует отказываться от доходных мест и чинов, такое требование для подобного человека было бы слишком тяжёлым. Многие и многие оппозиционные либералы сидят на тёплых местечках, делают отличную карьеру, и тем не менее считают долгом, при всяком удобном случае бранить то правительство, которому они служат, и тот порядок, которым они наслаждаются. Но чтобы независимый человек дерзнул сказать слово в пользу власти, - Боже упаси! Тут поднимется такой гвалт, что и своих не узнаешь. Как же - это низкопоклонство, честолюбие, продажность. Известно, что всякий порядочный человек, а в особенности интеллигент, должен непременно стоять в оппозиции и ругаться. Цель их оппозиционных действий вовсе не в том, чтобы противодействовать злу, и чтобы практическим путем, согласуясь с возможностью, добиться его исправления. Оппозиция не нуждается в содержании. Всё её дело состоит в том, чтобы агитировать, вести оппозицию, устраивать демонстрации и митинги, выкидывать либеральные фокусы, устроить какую-нибудь штуку кому-нибудь в пику, тиснуть статейку с таинственными намёками и либеральными эффектами, или ещё лучше, напечатать какую-нибудь брань за границею, собирать вокруг себя недовольных всех сортов, из самых противоположных лагерей, и с ними отводить душу в негодовании, в особенности же протестовать, протестовать при малейшем поводе и даже без всякого повода. Оно, правда, совершенно бесполезно, но зато и безвредно, а между тем выражает благородное негодование и действует как услада на огорченные сердца публики.

Оппозиция нередко впадает в рутину оппозиционных действий и тем подрывает свой кредит и заграждает себе возможность влияния на общественные дела. Правительство всегда останется глухо к требованиям тех партий или групп, которые относятся к нему чисто отрицательно. Такого рода отношение почти всегда бывает в странах, где оппозиционная партия не имеет возможности сама сделаться правительством и приобрести практическое знакомство с значением и условиями власти. Постоянная оппозиция неизбежно делает человека узким и ограниченным. Поэтому, когда наконец открывается возможность для деятельности, предводители оппозиции нередко оказываются неспособными к правлению, а либеральная партия, по старой привычке, начинает противодействовать своим собственным вождям, как скоро они стали министрами. Жизненный опыт обличает всю несостоятельность оппозиционного либерализма. Давно замечено, что те же самые либералы, которые в оппозиции ратовали против власти, получив правление в свои руки, становятся консерваторами. Это считается признаком двоедушия, низкопоклонства, честолюбия, отрекающегося от своих убеждений. Либерал, облеченный властью, поневоле бывает принужден делать именно то, с чем он боролся, будучи в оппозиции. Для усмирения демагога нет лучшего средства, как дать ему какую-нибудь власть в руки - он по необходимости становится её защитником.

Чичерин определил задачи либерального движения: «Оно должно приноравливаться к жизни, черпать уроки из истории; оно должно действовать, понимая условия власти, не становясь к ней в систематически враждебное отношение, не предъявляя безрассудных требований, но сохраняя беспристрастную независимость, побуждая и задерживая, где нужно, и стараясь наследовать истину хладнокровным обсуждением вопросов. Это и есть либерализм охранительный».

Описанный Чичериным охранительный или, выражаясь современным языком, консервативный либерализм опирается на определённое понимание свободы, которая не состоит в одном приобретении и расширении прав. Человек потому только имеет права, что он несёт на себе обязанности, и наоборот, от него можно требовать исполнения обязанностей, единственно потому, что он имеет права. Эти два начала неразрывны. Значение человеческой личности и имеющихся у неё прав основано на том, что человек есть существо разумное и свободное. Как разумное, оно носит в себе сознание верховного нравственного закона, и в силу свободной своей воли способно действовать в соответствии со своим понятием долга. Отнимите у человека это сознание — он становится в ряд с животными, которые повинуются инстинктам и не имеют прав. Каждый человек рождается членом некоторого общества. Он получает в нём определённые права, которые все обязаны уважать,а также обязанности, за нарушение которых он подвергается наказанию. Личная его свобода, будучи неразрывно связана со свободою других, может жить только под сенью гражданского закона, повинуясь власти, его охраняющей. Власть и свобода точно так же нераздельны, как нераздельны свобода и нравственный закон. А если так, то всякий гражданин, не преклоняясь безусловно перед властью, какова бы она ни была, во имя собственной свободы обязан уважать существо самой власти. Чисто отрицательное отношение к правительству, систематическая оппозиция — признак детства политической мысли. Это первое её пробуждение. Отрешившись от безотчетного погружения в окружающую среду, впервые почувствовав себя независимым, человек радуется необъятною радостью. Он забывает всё, кроме своей свободы. Он оберегает её жадно, как недавно обретенное сокровище, боясь потерять её малейшую частичку. Внешние условия и ограничения для него не существуют. Историческое развитие, установленный порядок, все это отвергнутая старина; это — сон, который предшествовал пробуждению. Человек в себе самом видит центр вселенной и исполнен безграничного доверия к своим силам. Уважая свободу других, он уважает и общий порядок, который вытекает из свободы народного духа, из развития человеческой жизни. В действительности, государство с благоустроенным общежитием всегда держится сильной властью, за исключением случаев, когда оно склоняется к падению или подвергается временному расстройству. Но временное ослабление власти ведет к более энергическому её восстановлению. Горький опыт научил народы, что им без сильной власти обойтись невозможно, и тогда они готовы кинуться в руки первого деспота.

Если мы будем определять людей в соответствии с их политическими пристрастиями, то запутаемся. Во-первых, нет чёткой границы между понятиями: либерал, западник, патриот, социалист, государственник и прочими. Во-вторых, люди со временем меняют свои взгляды. Иногда и незначительно, до достаточно, чтобы их отнесли уже к другому политическому направлению. В-третьих, человек может быть консерватором в одних вопросах и либералом — в других. Но как-то надо определять политические пристрастия людей. Некоторое облегчение в этой запутанной ситуации даёт противопоставление. Например, для XIX века характерными были спорами между лагерем славянофилов и западником. Здесь всё было просто: если ты не славянофил, то западник, и наоборот. В 40-е и 50-е годы если человек не относился к одному из этих направлений, значит его политика и философия вообще не интересовали.

 

Так ли уж плохо было при императоре Николае I.

 

Николай Павлович родился в Царском Селе 25-го июня 1796 года. Императрица Екатерина II, узнав об этом радостном событии, прибыла в покои великой княгини и, взяв в руки здорового и крепкого младенца, долго любовалась им. В тот же вечер она писала одному из приближенных: «Я стала бабушкой третьего внука, который, по необыкновенной силе своей, предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата».

С 1802 года юный Николай начал учиться, причем главный надзор за его воспитанием был поручен генералу Ламсдорфу, бывшему прежде директором 1-го Кадетского корпуса. Ламсдорф не только не обладал ни одною из способностей, необходимых для воспитателя, но был совершенно не пригоден для этого рода деятельности. Это был человек суровый, жестокий и до крайности вспыльчивый. Вместо того, чтобы дать возможно лучшее направление тем моральным и интеллектуальным силам, которые уже были в ребенке, приложил все свои старания единственно к тому, чтобы переломить его на свой лад и идти прямо наперекор всем наклонностям, желаниям и способностям порученного ему воспитанника. Великий князь Николай, а впоследствии и воспитывавшийся вместе с ним младший брат его Михаил Павлович, были постоянно как бы в тисках. Они не могли свободно и непринужденно ни встать, ни сесть, ни ходить, ни говорить, ни предаваться обычной детской резвости; их на каждом шагу останавливали, делали замечание, преследовали наставлениями и угрозами наказания. Последние доходили до жестокости: Ламсдорф бесчеловечно бил великих князей линейками, ружейными шомполами и прочим. Не раз случалось, что в своей ярости он хватал великого князя за грудь или воротник и ударял его об стену так, что тот почти лишался чувств. Розги были в большом употреблении, и сечение великих князей не только ни от кого не скрывалось, но и заносилось в ежедневные журналы.

Несмотря на желание вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны отвлечь обоих сыновей от страсти ко всему военному, ей не удалось этого сделать. Великие князья едва вставали с постели, как тотчас же принимались за военные игры: играли с оловянными солдатиками, стояли на часах весьма продолжительное время, строили в саду крепости и атаковали их. При этом Николай всегда строил и защищал, а Михаил — атаковал и разрушал. Впоследствии Николай Павлович особенно полюбил инженерное искусство и с увлечением читал военные сочинения. Его преподаватели далеко не всегда соответствовали своему назначению. Некоторые из них были люди весьма учёные, но ни один не имел дара овладетвать вниманием своего питомца и внушить ему уважение к преподаваемой науке. Лекции их были «усыпительны», как характеризовал их сам Николай. Позже он рассказывал статс-секретарю Корфу: «На уроках этих господ мы или дремали, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучивали кое-что вдолбяшку, без плода и пользы для будущего».

В детском возрасте будущий император был очень застенчив и робок, он боялся грома, стрельбы из орудий. При приёмах представляющихся ему лиц он испытывал большое смущение, но с годами смущение это прошло, и 28-го января 1808 года, как сказано в журнале, он принял испанского посла «с большою свободою и достоинством».

Николай хорошо владел карандашом и рисовал такие наброски, исполнял такие акварельные рисунки, от которых не отреклись бы и опытные художники. Особенную склонность он имел к карикатуре и чрезвычайно удачно схватывал смешные стороны тех лиц, которых желал изобразить. Не менее искусен был он в эскизах военных сцен, типов армии, мундиров и лошадей. Любовь его ко всему военному проявлялась и во врождённой склонности его к музыке — не умея писать нот, он сочинял военные марши, не лишенные своеобразности. Он был одарён необыкновенною музыкальною памятью и верным ухом.

Уже в десятилетнем возрасте, он не только знал многие события из русской военной истории, но умел объяснить их значение. Военные рассказы всегда производили на него глубокое впечатление; с большим увлечением он читал жизнеописания великих полководцев и как-то несколько месяцев просидел над изучением «Комментариев Юлия Цезаря».

Несмотря на все препятствия к развитию самостоятельности, несмотря на старание уничтожить всякую самобытность характера, Николай всё-таки остался победителем благодаря своим природным способностям и самообразованию. Он очень любил военное дело и сам его внешний вид это доказывал. Николай Семёнович Лесков (1831-1895) в своих отрывках из юношеских воспоминаний «Печерские антики» описал свои впечатления о встрече с императором в Киеве: «По мосту между шпалерами пехоты тронулась артиллерия. Пушки, отчищенные с неумолимою тщательностью, которою отличалось тогдашнее время, так ярко блестели на солнце, что надо было зажмуриться; потом двигалось ещё что-то (теперь хорошенько не помню), и, наконец, вдруг выдался просторный интервал, и в нём на свободном просвете показалась довольно большая и блестящая группа. Здесь всё были лица, в изобилии украшенные крестами и лентами, и впереди всех их шёл сам император Николай. По его специально военной походке его можно было узнать очень издали: голова прямо, грудь вперёд, шаг маршевой, крупный и с наддачею, левая рука пригнута и держит пальцем за пуговицей мундира, а правая или указывает что-нибудь повелительным жестом, или тихо, мерным движением обозначает такт, соответственно шагу ноги. И теперь государь шёл этою же самою своею отчётистою военною походкою, мерно, но так скоро подаваясь вперёд, что многие из следовавших за ним в свите едва поспевали за ним впритруску».

Николай был третьим сыном императора Павла I (всего было 4 сына: Александр, Константин, Николай и Михаил), поэтому его не готовили к управлению страной. Однако обстоятельства для него сложились достаточно необычно. Император Александр I не имел сыновей, а две его дочери умерли в младенчестве. Бездетность государя передавала право престолонаследования его брату Константину, следующему по возрасту. Но, во-первых, Константин тоже не имел детей, и могла возникнуть проблема с передачей престола после его смерти. И, во-вторых, что было более существенно, он во втором браке был женат на польской графине Грудзинской, которая ни принадлежала ни к царствующему, ни к владетельному дому. По закону 1820 года дети от такого брака с «лицом, не имеющим соответственного достоинства» лишены были права на наследование престола. В силу разного рода личных причин Константин твёрдо решил отказаться от прав на престол. В 1823 году это отречение было им оформлено с согласия императора Александра и их матери, императрицы Марии Фёдоровны. Константин заявил о своём отречении в официальном письме государю, который 16 августа 1823 года издал манифест, в котором, принимая отречение Константина, назначил наследником престола следующего брата Николая. По неизвестным причинам Александр не захотел огласить манифест и передал его московскому архиепископу Филарету для секретного хранения в московском Успенском соборе. Копии с манифеста, также секретно, хранились в Государственном совете, Сенате и Синоде. На всех пакетах с текстом манифеста стаяла надпись: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия». Николай Павлович ничего не знал об этом манифесте, но о таких планах догадывался. Летом 1819 года, как вспоминал сам Николай, во время учений под Красным селом император обедал с ним и его женой и неожиданно сказал, что «он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по совести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что потому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно о том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более, что они оба видят в нас знак благодати Божией, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство». Поражённый этими словами Николай не имел далее ни одного повода вернуться к этой теме и не видел основания верить в отречение Константина.

Эта таинственность имела серьёзные последствия. Император Александр I неожиданно скончался 19 ноября 1825 года в Таганроге. Известия об этом были отправлены в Москву, Петербург и Варшаву. В Петербурге стали считать императором Константина. Большинство членов Государственного совета и сам Николай Павлович не нашли возможным выполнить волю покойного императора из-за юридической неясности его посмертной воли. Они присягнули императору Константину I, к присяге была приведена армия. В Варшаве же Константин объявил императором Николая, потребовал соблюдения манифеста 1823 года и дважды подтвердил отречение. Николай настаивал на приезде Константина в Петербург для выяснения дела. Вечером 12 декабря выяснилось, что цесаревич Константин Павлович престола не примет и в Петербург не приедет. Николаю ничего не оставалось, как призвать народ и войска к присяге на своё имя и объявить манифестом о вступлении на престол. Принесение присяги новому государю было назначено на 14 декабря. Этим моментов и воспользовались заговорщики. Формальным поводом для восстания декабристов был отказ от переприсяги Николаю и защита прав Константина.

Историк Сергей Фёдорович Платонов (1860-1933) в изданном в 1917 году «Полном курсе лекций по русской истории» писал, что из событий восстания декабристов император Николай I сделал два вывода. Один можно было назвать политическим, другой — административным. Он пришёл к убеждению, что оппозиционное движение было направлено не только против реакционного характера правления последнего десятилетия Александра I, но и против общих основ русского государства, опирающихся на крепостном праве. Сам Николай понимал, что реформы, включая крестьянскую и законодательную (поскольку в России не получалось составить единый свод законов), были необходимы, что их желало общество. Император знал, что и его брат Александр мечтал о реформах и был сознательным противником крепостного права. Мысль о необходимости существенных перемен была первым, политическим выводом, который Николай I сделал из трагических обстоятельств своего воцарения. Решение этих проблем неизбежно привело бы к ускоренному развитию страны.

Второй вывод, который сделал император, касался формы правления, и потому его можно назвать административным. Для Николая I не было тайной, что заговор декабристов являлся отголоском старой привычки аристократии вмешиваться в политику. Было, правда, отличие. Если раньше перевороты имели цель заменить императора или императрицу на троне, то декабристы под предлогом престолонаследия (кому править: Николаю или его брату Константину) преследовали цели общего переворота и смены государственного устройства. Таким образом, представители дворянства, достигшего высшего уровня сословных льгот, теперь стремились к получению политических прав. Указы Екатерины дали дворянству широкие и особые права, освободив от обязательной государственной службы в любом виде. После 1825 года стало ясно, что старая аристократия перестала быть опорой трона и значительная её часть перешло в оппозицию. Следовательно, нужно было искать новую точку опоры.

Эти два вывода определили характер нового правления. Подавив оппозицию, желавшую реформ, правительство само к ним преступило. В желании стать независимым от заподозренной и ставшей ненадёжной дворянской среды, Николай искал опору в бюрократии, то есть в чиновниках, и начал действия по ограничении исключительных привилегий дворянства.

 

Реформаторская деятельность в XIX веке имела одну общую черту при всех императорах. В начале своего правления государь начинал энергичные преобразования. Все воодушевлялись, жизнь кипела. Затем начинали проявляться негативные следствия реформ, и процесс реформирования сворачивался, наступала реакция. Конечный результат реформ трудно было прогнозировать, и опасения негативных последствий всегда висели над реформаторами. Идея Карамзина, высказанная им в записке Александру I, о том, либо менять осторожно, или вообще не менять, разделялась многими. При всех колебаниях правительства относительно государственных мер, на принятии решений сильно сказывались внешние события. В период Николая I таких катаклизмов было два: восстание в Польше 1830 года и революции в Европе 1848 года. Энгельс в речи, произнесённой в 1876 году вспоминал, как они с Марксом в газетах требовали, чтобы Пруссия объявила немедленно войну России для освобождения Польши, и их поддерживала вся передовая немецкая демократия. Социалисты считали, что в союзе с Польшей успех революции был бы обеспечен, без Польши она должна была погибнуть. Ясно, что император с крайней настороженностью стал относится ко всему, что могло способствовать развитию социалистических идей в России. После польского восстания реформы были ограничены, а после европейской революции и вовсе свёрнуты.

Однако начало нового царствования было обнадёживающим. Николай устранил от дел влиятельного Аракчеева и вновь призвал к законодательной деятельности Сперанского. Настроение при дворе резко улучшилось по сравнению с последними годами царствования Александра.

Освобождение крестьян Николай I воспринимал как свою основную задачу, но из-за сопротивления большей части привилегированного сословия он подходил к этому вопросу исподволь и разбивал его на части с тем, чтобы потом соединить их в одно целое. При подготовке крестьянской реформы император понимал, что её проведение необходимо, но существовала опасность, связанная с внезапным освобождением десятков миллионов рабов. Поэтому опасаясь общественных потрясений и помня предупреждения Карамзина, император твёрдо стоял на мысли освобождать постепенно, скрывая от общества подготовку реформы. Свою точку зрения на решение этой проблемы император высказал на заседании Государственного Совета 30 марта 1842 года. Предложив на обсуждение проект закона об обязанных крестьянах и лично присутствуя в заседании, государь сказал: «Прежде слушания дела, для которого мы собрались, я считаю нужным познакомить Совет с моим образом мыслей по этому предмету и с теми побуждениями, которыми я в нём руководился. Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным. Покойный император Александр, в начале своего царствования, имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно ещё преждевременной и невозможной в исполнении. Я также никогда на это не решусь, считая, что если время, когда можно будет приступить к такой мере, вообще очень ещё далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о том был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства... Но нельзя скрывать от себя, что теперь мысли уже не те, какие бывали прежде, и всякому благоразумному наблюдателю ясно, что нынешнее положение не может продолжиться навсегда. Причины этой перемены мыслей и чаще повторяющихся в последнее время беспокойств я не могу не отнести больше всего к двум причинам: во-первых, к собственной неосторожности помещиков, которые дают своим крепостным несвойственное состоянию последних высшее воспитание, а через то, развивая в них новый круг понятий, делают их положение ещё более тягостным; во-вторых, к тому, что некоторые помещики, хотя, благодаря Богу, самое меньшее их число, забывая благородный долг, употребляют свою власть во зло, а дворянские предводители, как многие из них сами мне отзывались, к пресечению таких злоупотреблений не находят средств в законе, ничем почти не ограничивающем помещичьей власти. Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться и если, вместе с тем, и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашась перед всякою переменою, хладнокровно обсудить её пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию, а с ним связать ненарушимое охранение вотчинной собственности на землю. Я считаю это священной своею обязанностью и обязанностью тех, кто будет после меня, а средства, по моему мнению, вполне представляются в предложенном теперь Совету проекте указа. Настоящим делом очень долго и подробно занимался особый Комитет, которому оно было от меня поручено; но, не скрывая перед собою всех его трудностей, я не решился подписать указ без нового пересмотра в Государственном Совете».

В итоге, хотя и создавались всякие комиссии и комитеты, но далее отдельных мер, направленных на ограничение помещичьего произвола, дело не пошло.

Однако общий ход жизни российского общества так влиял на систему крепостных хозяйств и крепостных отношений, что всё шло к скорому падению крепостного строя. Патриархальные формы крепостного труда уже не соответствовали изменившимся общественным условиям: крепостной труд вообще был малопроизводителен и невыгоден. Помещичьи хозяйства были почти бездоходны и впадали в задолженность, особенно в неурожайные годы, когда помещики должны были кормить своих голодных крестьян. Масса дворянских имений была заложена в казённых ссудных учреждениях. К концу царствования Николая I в залоге находилось более половины крепостных крестьян — около 7 миллионов из 11 миллионов крепостных мужского пола. Естественным выходом из такой задолженности была окончательная уступка заложенной земли и крестьян государству. О чём и думали некоторые помещики. К экономическим трудностям помещиков присоединялась боязнь крестьянских волнений и беспорядков. Хотя бунтов, вреде пугачёвского, не было, но крестьяне волновались часто и во многих местах. Ожидание конца крепостной зависимости проникло в их массу и возбуждало её. Вся жизнь складывалась так, что вела к ликвидации крепостного права.

Успешная денежная реформа

Одним из достижений царствования Николая I была денежная реформа, которую провёл в 1839-1843 годах Егор Францевич Канкрин. Николай получил финансовую систему в полном расстройстве. Борьба с Наполеоном, устроенная им экономическая блокада Англии капитально потрясли хозяйство России. Выпуски ассигнаций в большом количестве были тогда единственным средством покрывать дефицит бюджета. В течение десяти лет с 1807 по 1816 годы было выпущено в обращение более 500 миллионов рублей бумажных денег. К концу царствования курс бумажного рубля упал до 20 копеек относительно серебряного рубля, то есть за один серебряный рубль давали 4 рубля в ассигнациях. Возник обычай вести двоякий счёт деньгам: на серебро и на ассигнации. При расчёте продавцы и покупатели обычно договаривались, какими деньгами, монетою или бумажкой, производить оплату. Курс плавал, возникали путаницы, при которой люди бедные и мало понимавшие в расчётах несли убытки. Например, крестьянин, продавая на рынке, например, сено, получал за него ассигнациями по курсу 3 рубля 35 копеек за серебряный рубль, а покупая себе тут же, на рынке, например, сукно, платил за него в лавке ассигнациями по курсу по 3 рубля 60 копеек за серебряный рубль. В первом случае курс ассигнационного рубля был 30 копеек относительно серебряного рубля, во втором — 28 копеек. А казна при приёме от крестьянина казённых платежей имела свой курс, скажем, 29 копеек. Таким образом, в один день можно было столкнуться с тремя разными курсами.

Попытки правительства уменьшить количество ассигнаций не дали существенного эффект. В последние годы правления императора Александра I было уничтожено много ассигнаций, почти на 240 миллионов рублей, но ещё осталось на 600 миллионов. Канкрин разработал и провёл весьма эффективную систему. Ему удалось собрать в казначействе значительные запасы золота и серебра, с которыми можно было решиться на операцию по уничтожению обесцененных ассигнаций и замене их на новые денежные купюры. Это удалось сделать за счёт выпуска «депозитных билетов» и «серии». Специальная депозитная касса принимала от частных лиц серебро в монетах и слитках и выдавала вкладчикам сохранные записки — депозитные билеты, которые могли ходить как деньги и разменивались на серебро из соотношения рубль на рубль. Соединяя все удобства бумажных денег с достоинством серебряных, депозитные билеты имели большой успех и привлекли в депозитную кассу много серебра. Такой же успех имели и серии, то есть билеты казначейства, приносившие владельцу небольшой процент и ходившие, как деньги с беспрепятственным обменом на серебро. По сути это были векселя. Депозитные билеты и серии поставляли казне металлический фонд, и в то же время приучали публику к новым видам бумажных денежных знаков, имевших одинаковую ценность с серебряной монетой.

Далее, в 1839 году в качестве меры для уничтожения обесценившихся ассигнаций было решено объявить монетной единицей серебряный рубль, и считать его законной мерой всех обращающихся в государстве денег. По отношению к этому рублю был узаконен постоянный и обязательный для всех курс ассигнаций из расчёта 350 рублей за 100 рублей серебром. Таким образом была совершена девальвация рубля, то есть узаконенное понижение курса бумажных денег. В 1843 году был произведён выкуп по этому курсу в казну всех ассигнаций с обменом на им серебряную монету или на новые кредитные билеты, которые разменивались на серебро уже рубль за рубль. Металлический запас и нужен был для того, чтобы произвести этот выкуп ассигнаций и чтобы иметь возможность поддержать размен новых кредитных билетов. С уничтожением ассигнаций денежное обращение в государстве пришло в порядок: в употреблении были серебряная монета и равноценные этой монете бумажные деньги.

Первый российский Свод законов

Николай сумел осуществить столетнюю мечту своих предшественников — он провёл реформу законодательства. До этого попытки свести все законы в единый свод с общей идей, предпринимались и в XVIII веке и в начале XIX века. Но все закончились безрезультатно. С самого начала своего правления император обратил особое внимание на беспорядок в законах и поручил Сперанскому составить законодательный кодекс. Тот сначала собрал все законы, изданные с 1649 года, то есть со времени Уложения, а затем из них составил систематический свод действующих законов. Николай не хотел сочинять новые законы, а велел собрать и привести в порядок те, которые уже существуют. Всего было отпечатано два издания: «Полное собрание законов Российской империи» и «Свод законов Российской империи». Полное собрание заключало в себе все старые законы и указы, начиная с Уложения 1649 года и до воцарения императора Николая I. Они были расположены в хронологическом порядке и заняли 45 больших томов. Из этих законов и указов извлекли всё, что ещё не утратило силы. Извлечённый материал был распределён по содержанию в определённой схеме. Эти-то законы и были напечатаны в систематическом порядке в 15-ти томах под названием «Свода законов». В России наконец-то появилось законодательная система.

Наличие этой системы имела крайне важное значение для подготовки отмены крепостного права. Действительно, многие вопросы хозяйственной и бытовой жизни крестьян решали их помещики. Решали по своему разумению. С освобождением крестьян все эти проблемы ложились на плечи государства. Появится множество новых проблем, огромное количество тонкостей юридического характера, которые в отсутствии законодательства как строгой системы могли поставить в тупик судебную систему.

Но было ещё одно, что относилось к закону и касалось непосредственно самого императора — законность самой власти, что при самодержавии означало законность наследования престола. Александр I стал императором в результате дворцового переворота. Ему все присягнули, но строго говоря, закон был нарушен. После смерти Александра трон должен был занять следующий по старшинству брат — Константин, но тот отказался. Хотя потом этот отказ был подтверждён и открытым манифестом Александра и ещё раз самим Константином, но Николай помнил, что бунтовщики вышли на Дворцовую площадь якобы в защиту царствования Константина, и это не давало ему спокойствия. Он желал, чтобы страна жила по чётким и ясным правилам, но это должно касаться всех, в том числе и верховной власти. Император сам должен был подавать пример законопослушания, но здесь существовала старая проблема.

Что же такое законность? Какими признаками отличается государь законный от незаконного? На первый взгляд, законным должно почитать того, кому достался престол по праву наследства. Логично, что это был старший сын. А всегда ли так было в России? Например, царь Иоанн III, недовольный своим сыном, торжественно венчал и помазал на царство своего внука Димитрия, а потом, недовольный Димитрием, объявил наследником престола своего сына Василия. Понятие первого из русских самодержцев о престолонаследии выражено им как нельзя яснее в ответе псковичам: «Чи не волен я во своем внуке и в своих детях? Ибо, кому хочу, тому дам княжество».

Понятие Петра I о том же предмете, изложенное по его заказу в особом трактате («Правда воли монаршей»), в сущности, такое же, как и у Ивана. В Именном указе от 5 февраля 1722 года, который назван «Вечным уставом о наследстве престола Империи Российской», со свойственною Петру I суровою прямотою о праве первородства сказано буквально: «Сей недобрый обычай не знаю, чего для так был затвержен», а в конце: «За благо рассудили мы сей Устав учинить, дабы сие было всегда в воли правительствующего государя, кому оный хочет, тому и определит наследство, и определенному, видя какое непотребство, паки отменить..., того ради повелеваем, дабы все наши верные подданные, духовные и мирские без изъятия, сей наш Устав пред Богом и Его Евангелием утвердили на таком основании, что всяк, кто сему будет противен, или инако как толковать станет, то, за изменника почтен, смертной казни и церковной клятве подлежать будет». Таким образом, никакого первородства, а всё определяется волей государя.

В приведенной выписке выражена основная тема «Вечного устава», подробное же её развитие, составляющее целую теорию, изложено в «Правде воли монаршей». Там, между прочим, возбужден вопрос: что делать народу, когда государь умрёт, не назначив по себе ни на словах, ни на письме наследника, и разрешается следующим образом: «Должен народ всякими правильными догадками испытывать, какова была или быть могла воля государева и которого бы из сынов своих нарекал он наследником, если бы о том дело было». Этот Устав — самое резкое, самое прямое отрицание всякого понятия о законности, что ясно видно из следующих словах того же Устава: «Власть высочайшая, величеством нарицаемая, законам от человек, аще и добрым, яко к общей пользе служащим, не подлежит; и тако всяк самодержавный государь человеческого закона хранити не должен, колми же паче за преступление закона человеческого не судим есть». То есть, государь вне всякого закона.

После Петра I вступила на престол Екатерина I не по праву рождения и не по завещанию, ибо Петр I не назначил по себе преемника, но, говоря языком Феофана Прокоповича, вследствие догадки, более или менее правильной, князя Меншикова, «понеже в 1724 была удостоена своим супругом короною и помазанием», как значится в Манифесте 1725 года, января 28, изданном от «Сената обще с Синодом и генералитетом». В силу «Вечного устава», при ней перепечатанного вторым изданием, Екатерина I завещала престол Петру II, «как ближайшему по себе сукцессору», но, не довольствуясь тем, она определила и дальнейший порядок престолонаследия, в случае бездетной кончины Петра II, «в линиях цесаревны Анны, по ней Елизаветы и, наконец, великой княжны Наталии», сестры Петра II, с тем, во-первых, «чтобы мужеский пол всегда имел преимущество перед женским» и, во-вторых, «чтобы никто никогда российским престолом владеть не мог, который не греческого закона или кто уже другую корону имеет» (1727, мая 7).

Отсюда видно, что Екатерина I распоряжаясь престолом в силу «Вечного устава» петровского, самым завещанием своим изменила и нарушила его. Изменила постановлением трёх условий, о которых Петр I ничего не ведал; нарушила, ибо на несколько поколений вперед связала самодержавную волю своих преемников в свободном выборе наследников. Кажется, что сама Екатерина сознавала за собою эту непоследовательность и, мало надеясь на прочность своих распоряжений, последнею статьею завещания определила «римского цесаря гарантии на сие искать». Таким образом, желание придать самодержавному произволу прочность законного порядка вынудило необходимое призвание посторонней высшей власти, и римский император сделался как бы опекуном над Россиею, блюстителем в ней законного порядка.


Наследование императорского престола
Император или императрица Годы правления
Пётр I, шестой сын царя Алексея Михайловича 1689-1725
Екатерина I, вторая жена Петра I 1725-1727
Пётр II, внук Петра I, сын его сына Алексея 1727-1730
Анна Иоанновна, четвёртая дочь царя Иоанна V, соправителя Петра I 1730-1740
Иоанн VI Антонович, правнук Иоанна V, двоюродный внук Анны Иоанновны, родной внук Екатерины Иоанновны, третьей дочери Иоанна V 1740-1741
Елизавета Петровна, вторая дочь Петра I 1741-1762
Пётр III, сын Анны Петровны, старшей дочери Петра I и Екатерины I 5.01.1762-9.07.1762
Екатерина II, жена Петра III 1762-1796
Павел Петрович, сын Екатерины II и Петра III 1796-1801

Петр II вступил на престол в силу Вечного устава, по завещанию Екатерины, и ни о каких других правах на престол в Манифесте, от его лица изданном 7 мая 1727 года, не упомянуто.

По кончине Петра и после неудачной попытки Долгоруких в пользу обручённой невесты покойного императора, вступила на престол Анна Иоанновна не в силу «Вечного устава» Петра I и не по завещанию, а, как сказано в манифесте от 4 февраля 1730 года, по избранию, общим же на то согласием всего российского народа. Известно, впрочем, что это избрание было делом Верховного совета, который, за прекращением мужской линии, обратился к женской от Иоанна Алексеевича, как старшего сына Алексея Михайловича, и устранил старшую сестру Анны Иоанновны герцогиню Мекленбургскую (Анну Петровну, дочь Петра I и Екатерины I), как состоящую замужем за иностранным принцем.

Сообразно с условиями, предложенными Анне Иоанновне партией, её избравшей, условиями, двукратно ею подписанными, была составлена форма клятвенного обещания в верности подданства, по которой учинена присяга в Москве духовными и светскими чинами, и начали присягать в других городах. Потом, по просьбе другой, более многоисленной партии, императрица изорвала условия, ею подписанные, и соизволила восприять самодержавство, как издревле прародители ее имели (манифест 28 февраля 1730 года); и тогда же приказала отобрать клятвенное обещание, по которому её подданные в первый раз присягнули, велели составить новую форму и всех привести вторично к присяге (манифест 28 февраля). Анна Иоанновна была избрана в два приёма: раз – на ограниченное владычество, и другой – на самодержавство. В 1731 году она заставила ещё раз присягнуть в верности подданства не только себе, но, ссылаясь на свои особенные попечения о подданных и на Устав Петра I, ещё и наследникам её, которые, по изволению и самодержавной её власти, определены и впредь определяемы и к восприятию самодержавного престола удостоены будут (манифест от 17 декабря 1731 года). Выбор её пал на новорожденного сына её племянницы, принца Иоанна Антоновича Брауншвейг-Люксембургского, о чем объявлено Манифестом 5 октября 1740 года (не вошедшим в Полное собрание законов), и тогда же приведены к присяге нареченному наследнику все без изъятия, в том числе его родители и Елизавета Петровна, дочь Петра I.

Следуя примеру Екатерины I, Анна Иоанновна определила в том же акте и дальнейший порядок престолонаследия, в случае бездетной кончины Иоанна Антоновича, назначив по нём братьев его, имеющих родиться, по старшинству. Сверх того, особым завещанием, которым назначен регентом герцог Бирон, она предоставляла ему вместе с Кабинетом, Синодом, Сенатом и генералитетом избрать императора, если бы Иоанн Антонович и его братья умерли, не оставив по себе потомства. Очевидно, что все сии распоряжения совершенно отменяли завещание Екатерины I, но оправдывались «Вечным уставом» Петра I, кроме, впрочем, статей, связывавших волю ближайших наследников престола. Иоанна Антоновича провозгласили императором и ему присягнули так же, как и его предшественникам.

Первым нарушением завещания Анны Иоанновны было свержение Бирона и провозглашение матери Иоанна Антоновича, принцессы Анны, регентшею с титулом великой княгини. При этом случае вторично присягнули малолетнему Иоанну. Другое нарушение, подготовленное Остерманом, Головкиным, Минихом и другими, хотя и не исполнившееся, замечательно как свидетельство о том, как в то время понимали законность. Намерение их было — распространить право на престол, в случае смерти сыновей великой княгини Анны, на ее дочерей и, наконец, и на мать их, если бы все её дети при ней скончались, не оставив потомства. Составитель этого проекта, Остерман, подрывал силу завещания Анны Иоанновны, доказывая, что узаконение о наследстве по духовной не подлежит (то есть, что в духовной нельзя определять порядка престолонаследия; иными словами, воля умершего государя не может стеснять воли живого), но что узаконение о наследстве зависит всегда от воли самодержавного (при его жизни), и потому советовал регентше, не теряя времени, обнародовать изготовленный им манифест и утвердить это распоряжение, по здешнему обыкновению, как от духовных, так и от светских чинов подписанными присягами. Впрочем, Остерман предлагал два способа исполнения: либо властью, то есть указом, или прошением от народа.

Все эти построения были разрушены в царствование Елизаветы. В первом ее Манифесте 25 ноября 1741 года сказано: «...все наши, как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии наши полки всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы, для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили, и по тому нашему законному праву, по близости крови к самодержавным нашим вседражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему наших верных единогласному прошению, тот наш отеческий всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили...».

Итак, императрица Елизавета воцарилась по «прошению подданных», вызванному их убеждением в «необходимости положить конец непорядкам», и «по праву кровного родства», то есть по тому обычаю, который в «Вечном уставе» петровском провозглашен злым, и в прямое нарушение воли Анны Иоанновны об избрании наследников.

В другом Манифесте, от 28 ноября того же года, подробнее изъяснены все обстоятельства, оправдывающие её воцарение, с особенным ударением на завещание Екатерины I и с совершенным умолчанием о «Вечном уставе». Названы незаконными переходы верховной власти от Петра II к Анне Иоанновне, а от Анны — к Иоанну Антоновичу (будто бы никакой же ко всероссийскому престолу принадлежащей претензии, линии и права не имеющего). В особенную вину вменяется регентше Анне и приписывается Остерману и Головкину сочинение «отменного о наследии нашей империи определения», к конечному отрешению её, Елизаветы Петровны, от её «законного и по правам всего света к тому же и по крови» надлежащего наследия, но вовсе не объяснено, что подразумевалось под этим «определением, под законными правами всего света», но по какому закону считалось в порядке престолонаследия кровное родство. Очевидно, всего этого и нельзя было объяснить при совершенном отсутствии всякого понятия о законности.

Как бы то ни было, все присягнули Елизавете Петровне. Остерман, Миних и их приверженцы отданы были под суд. Они, утвердившие своими подписями и клятвенными обещаниями завещание Екатерины I, нарушили его возведением на престол императрицы Анны, затем, на основании завещания последней, устранив Елизавету Петровну и присягнув Иоанну Антоновичу, они признали и это завещание ничтожным и предложили изменить его. Приговор о ссылке их в заточение за нарушение законного порядка и преступление клятвы подписала через три месяца по вступлении своём на престол императрица Елизавета. Она, выводившая свои права из завещания Екатерины I и нарушившая совершенно равносильное и позднейшее завещание императрицы Анны; Елизавета, которая, присягнув в числе других Иоанну Антоновичу, только что низвергла его с престола, и, объявив торжественно в своем манифесте, что отошлёт его с родителями в Германию, всех их заключила навсегда в тюрьму, присяжные листы на верность подданству принцу Иоанну Елизавета повелела сжечь; указом от 18 октября 1742 года она велела перелить монеты, отобрать книги, ему посвящённые, или с заглавным листом за его именем. В конце манифеста о наказании Остермана, Миниха ипрочих сказано, что он обнародован, дабы все верные наши подданные, смотря на то, признавали, что Бог клятвопреступников не терпит!

Ещё при жизни своей императрица Елизавета определила по себе преемником владетельного герцога Шлезвиг-Голштинского, сына своей старшей сестры Анны, «яко по крови к ней ближайшего», вопреки условию, постановленному Екатериною в завещании, на которое опиралась Елизавета. В клятвенном обещании, по которому тогда же присягнули Петру Федоровичу как наследнику престола, ни словом не упомянуто о его правах по родству, а сказано только, что присягающий признает его наследником престола ради того, что он императрицею утверждён и объявлен. Это, однако же, не помешало новым интригам Бестужева-Рюмина, который, как кажется, задумал возвести на престол, помимо Петра, сына его Павла под регентством Екатерины, может быть, не без ведома последней.

В форме клятвенного обещания, изданной Петром III при вступлении его на престол, сказано: «Клянусь верным быть своему истинному и природному великому государю и по нём, по самодержавной его величества императорской власти и по высочайшей его воле избираемым и определяемым наследником». Следовательно, основное положение «Вечного устава» было во всей силе. Итак, Петру III вся Россия (кроме пашенных людей, от которых даже и не требовали клятвенных обещаний) присягала двукратно: раз — как наследнику престола, другой — как императору.

Известно, какою катастрофою окончилось его царствование. Манифесты о вступлении на престол императрицы Екатерины II и о коронации её заслуживают особенного внимания. Без всяких притязаний на законность императрица прямо указывает, во-первых, на потрясение православной веры и угрожавшую опасность переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона; во-вторых, на посрамление военной славы России, отданной в порабощение её злодеям; в-третьих, на ниспровержение внутренних порядков, составляющих целость отечества; наконец, явное желание подданных.

О кончине Петра III России было объявлено манифестом от 17 июля 1762 года, но это не помешало приведению к присяге всякого звания людей, кроме пашенных, не выключая даже малолетних. В клятвенном обещании в первый раз обычные выражения об избрании наследников были выпущены, и началось в одно время возглашение имён императрицы Екатерины и наследника престола Павла Петровича.

Таков был, начиная с Петра I, царствование которого резким рубежом отделило старую Россию от новой, порядок престолонаследия, если можно употребить здесь слово «порядок». В нашей истории поражает не нарушение формальной законности, и даже не малое к ней уважение, а совершенное отсутствие всякого о ней понятия. Да и могло ли оно развиться, когда основным положением служил «Вечный устав» Петра I, то есть безграничный произвол государя в избрании себе наследника, выведенный со всею логическою строгостью из самого существа самодержавия, так как его понимал Пётр I. Не было понятия о законности у самих государей, ибо, как видно из официальных манифестов, всё могло служить оправданием притязаний на престол: и кровное родство, и завещание на несколько поколений вперед, определяющее порядок престолонаследия, и, наконец, предполагаемое желание подданных.

Не было понятия о законности в служилом сословии, в Верховном совете, в Сенате, в генералитете, ни в гвардии, ибо на деле интриги этого сословия пролагали путь к престолу и низводили с него. Наконец, менее всего существовало это понятие в народе, от лица которого, но без его участия и ведома, подавались прошения; народа, который стоял в стороне, всё видел и на всё смотрел равнодушно. То же равнодушие к формальной законности находим мы и в памяти потомства. Какие права на престол имела Елизавета при живом Иоанне, Екатерина при живом её муже и при взрослом сыне? Между тем, именно эти два самые беззаконные царствования потомство поминает добром. Россия знает, что с именем Елизаветы связано прекращение смертной казни, восстановление национальной чести и прекращение, хотя временное, наглого владычества чужеземцев. Россия помнит, на какую высоту Екатерина подняла знамя двуглавого орла; Россия сочувствует и теперь широким размерам её политики; Россия никогда не забудет, что никто не верил так твердо, как она, в могущество русского духа, никто не умел пробудить и оценить по достоинству такое множество великих дарований. Вот чем приобретается у нас сочувствие подданных, и вот чем определяются их отношения к государям.

Самарин, сделав в своей статье «На чём основана и чем определяется верховная власть в России» приведённый выше обзор порядка престолонаследия, пришёл к выводу: «Не было у нас законности; но этого мало; её не может быть. Законность значит сообразность с законом. Закон же при самодержавной власти, как понимал и утвердил её Пётр I, есть выражение воли государя, ничем не ограниченной, и потому самому отнюдь и не связывающей волю его преемника; другого источника законодательной власти, другого рода законов, более обязательных, мы не знаем. Для подданных не потому обязательна воля государя, что она законна, а потому закон обязателен, что он есть воля государя. Это относится совершенно в равной степени к «Вечному уставу» Петра I и к акту императора Павла I о престолонаследии. Как мог быть отменен этот Устав последующим актом, так и статьи 3–34 т. 1 «Свода законов» могут быть отменены в том же «Своде» указом, даже просто вылущены при новом издании «Свода» по вновь изобретенной системе необнародования новых законов. Если независимо от самодержавной воли нельзя себе представить ничего законного, ибо в ней и более ни в чем мерило и гарантия законности, то, очевидно, что представитель верховной власти мог бы один свидетельствовать о законности своих прав. Итак, понятие о какой бы то ни было обязательной законности, по праву ли наследства или по праву избрания, у нас не выдерживает внимательной поверки; это такая же мечта; оно не вытекает из нашей истории и не мирится с существом самодержавия».

Таким образом, перед Николаем I возникала проблема: желание построить правовое государство, с одной стороны, и возможность монарха отменить любой закон — с другой. Самодержавие предполагала абсолютную власть императора, для которого закон не был писан во всех смыслах этого выражения.

Возможно, Николай это понимал и предполагал со временем эту безграничную власть и ограничить теми или иными законами. Но пока шла перестройка государственной жизни, всю полноту власти государь оставлял за собой. Он, также, понимал, что эта абсолютная власть ему понадобится при отмене крепостного права, поскольку у этого дела противников будет — хоть отбавляй.

 

Нараставшие проблемы государственного управления Николай I полагал решить усилением бюрократии и того, что сейчас называют вертикалью власти. Суть политической ситуации в те времена выражалась в следующей формуле: политическая свобода в России может быть только привилегией дворянства и европеизированных слоёв интеллигенции. Народ в ней не нуждается, более того, боится её, поскольку видит в самодержавии лучшую защиту от притеснений господ-помещиков. Уничтожение крепостничества само по себе не решило бы вопроса, поскольку миллионы безграмотных, живущих в средневековом быте и сознании крестьян не могли строить новую Россию с европейскими идеями. Договор монархии с дворянством представлял единственную возможность ограниченной политической свободы, однако Французская революция показала, что этот путь может привести к уничтожению власти монарха. Оставалось управлять Россией с помощью чиновников, которые и стали новой силой. В начале XIX века их было 16 тысяч, а в 1857 году – уже 86 тысяч.Поскольку император делал ставку на бюрократию, он вынужден был заботится о приемлемом уровне образования среди чиновников. Меры в области народного просвещения при Николае I отличались двойственностью. С одной стороны, очевидны были усилия в распространении образования в государстве. С другой стороны, заметен был страх перед просвещением и опасения, чтобы оно не стало проводником революционных идей в обществе.

Заботы распространения образования выразились в учреждении многих учебных заведений. В частности, учреждались специальные учебные заведения. Военные - кадетские корпуса, Военная и Морская академии, технические — Технологический институт и Строительное училище в Петербурге, Межевой институт в Москве. Возобновлён был Главный педагогический институт для подготовки преподавателей. Этот институт был наследником основанной в 1786 году учительской семинарии. Своё название он получил в 1816 году, в нём был шестилетний срок обучения, директором был назначен Дмитрий Александрович Кавелин, отец известного впоследствии историка, правоведа и философа Константина Дмитриевича Кавелина. В феврале 1819 года Главный педагогический институт был преобразован в Императорский Санкт-Петербургский университет. При этом до января 1824 года университет продолжал функционировать по Уставу Главного педагогического института, пока в нём не был введён Устав Московского университета. Институт был восстановлен в 1828 году.

Было много сделано для развития общего образования. Учреждено было несколько женских институтов, иногда называемых Институтом благородных девиц. В них воспитывались за казённый счет девушки (называемые в те времена «девицы») привилегированных сословий: дочери потомственных дворян, генералов, штаб- и обер-офицеров или гражданских чинов, а за собственный счёт — также дочери купцов, почётных граждан и лиц иного звания, причислявшихся раньше к так называемым неподатным сословиям (то есть тех, которые не платили подушную подать). Также основывались пансионы с гимназическим курсом для сыновей дворян.

Поскольку император делал ставку на бюрократию, он вынужден был заботится о приемлемом уровне образования среди чиновников. Одним из стимулов для получения хороших знаний была возможность для образованных людей быстрее, чем другие, достигать чиновничьего ранга, позволявшего получить дворянское звание. Россия была единственной страной, в которой дворянство можно было получить через образование. Окончание средней и даже полусредней школы превращало человека из мужика в барина, то есть в свободного, защищало до известной степени его личность от произвола властей, гарантировало ему вежливое обращение и в участке, и в тюрьме. Городовой отдавал честь студенту, которого мог избивать лишь в особо редкие дни — бунтов. Эта бытовая свобода в России была, конечно, привилегией, как везде в начальную пору свободы, и являлась самым реальным и значительным культурным завоеванием Российской империи, и это завоевание было явным плодом либеральных идей, пришедших из Европы.

Согласно Табели о рангах личное дворянство можно было получить, дослужившись на гражданской службе до чина IX класса, а потомственное (которое передаётся детям)— до чина VIII класса, то есть коллежского асессора. Государственная служба начиналась с должности канцеляриста. Наличие образования позволяло существенно ускорит движение по служебной лестнице. Окончившие гимназии зачислялись канцелярскими служителями высшего по жалованью разряда и уже через два года могли получить первый чин XIV класса, то есть коллежского регистратора и ещё через 9 лет можно было дослужиться до чина IX класса титулярного советника и получить личное дворянство, а ещё через 12 лет получить чин VIII класса — коллежского асессора, дающего право на получение потомственного дворянства. Если же человек оканчивал гимназию со знанием греческого языка, он мог сразу получить классный чин, минуя службу канцеляристом.

Те, кто имел научные степени, при поступлении на государственную службу получали сразу классный чин.


Научные степени в Российской империи
Степень Условие получения
Действительный студент (отменено в 1884 году) Окончить университет
Кандидат (отменено в 1884 году) Окончить университет с отличием; к степени добавляли название области наук или университета, где кандидат оставался работать, например: кандидат прав или кандидат Московского университета
магистр Соответствует нынешнему кандидату наук. Для получения следовало защитить магистерскую диссертацию
доктор Для получения следовало защитить докторскую диссертацию

К университетам приравнивались и духовные училища. Назначение классных чинов принадлежало самому учебному заведению. Студенты принимались на службу XII классом, кандидаты - Х классом, защитившие магистерскую диссертацию при поступлении на службу получали IX чин с правом именоваться личным дворянином, а получившие степень доктора получали VIII чин с правом получения звания потомственного дворянина.



Количество лет службы, необходимое для получения звания личного и потомственного дворянина в зависимости от образования
Уровень образования Для звания личного дворянина Для звания потомственного дворянина
Дети художников и учёных, окончившие гимназию 16 26
Любой окончивший гимназию со знанием греческого языка 12 22
студент 7 13
кандидат 4 10
магистр 0 6
доктор 0 0

Такой порядок существовал до 1856 года, когда было отменено преимущество в производстве в следующий чин по образованию, как ставшее преградой экономическому развитию страны. Обоснование, высказанное на Государственном совете, было следующим: существовавшее правило «сделало из науки спекуляцию и окончательно увлекло в службу гражданскую всех просвещённых людей, и образованный человек не остаётся теперь ни купцом, ни фабрикантом, ни помещиком, все они идут в службу. Если мы останемся в колее, которая тащит просвещение...только чиновными привилегиями, то Россия вперёд не пойдёт ни по торговле, ни по мануфактурной промышленности, ни по улучшению земледелия и быта крепостных крестьян» (цитируется по П.А.Зайончковский «Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в.»). Чтобы понять, как ценилась наука и образование при царе-батюшке, приведём пару цифр. В начале ХХ века зарплата профессора столичного вуза составляла 4 тыс. руб. в год, члена государственной думы — 4,5 тыс. руб. Сравните с нынешнем временем.

Для подготовки и осуществления реформы народного образования в 1826 году был создан Комитет по устройству учебных заведений, который подчинялся Министерству народного просвещения. Принятый в 1828 году Устав низших и средних учебных заведений законодательно закрепил сословность и ограниченность образования. Было создано три типа школ: гимназии для детей дворян и чиновников, со сроком обучения до 7 лет; уездные училища для детей купцов, ремесленников и городских обывателей, со сроком обучения до 5 лет; приходские училища для детей крестьян, со сроком обучения до 2 лет. Приходские и уездные училища перестали тем самым рассматриваться в качестве подготовительной ступени к гимназии.

Министр, Сергей Семёнович Уваров, считал, что среднее образование, даваемое гимназиями, должно было составлять удел лишь высших сословий и предназначалось для детей дворян и чиновников. Правительство принимало меры, чтобы лица из числа других сословий не попадали в гимназии. Однако стремление к знанию уже настолько созрело в народе, что эти меры не приводили к цели. В гимназии вместе с дворянами поступали в большом количестве так называемые разночинцы, то есть выходцы из разных сословий: духовенства, купечества, крестьянства, мещанства, дети отставных солдат и офицеров, которые не относились ни к податным сословиям, ни к дворянам.

Количество образованных людей в стране быстро, по сравнению с прежними временами, росло, европейские политические идеи овладевали всё большим количеством умов. В 60-е годы интеллигенция, ранее бывшая исключительно дворянской, стала разбавляться разночинцами, которые склонны были к более радикальным и практическим преобразованиям.

Неуклюжая попытка социалистических революций в Европе в 1848 году вызвало обострение реакции в России, где, вообще-то, всё было спокойно. В Московском университете запретили изучать философию, посчитав её опасной наукой. Посылка за границу молодых людей для подготовки к профессуре была прекращена. Число студентов в университетах было ограничено не более 300 человек, насаждалась казарменная дисциплина.

 

Николай против своей воли, а волею судьбы стал императором. Он был человек ясного и трезвого ума и понимал, что слабо готов к управлению государством. Александр даже не пытался его подготовить, хотя мог бы назначить брата хотя бы членом Государственного совета. Однако Николай, понимал, что от него зависит нормальная жизнь миллионов людей и служению государства отдавал все силы, как физические, так и нервные. Он полностью разделял взгляды Карамзина и «Записка о древней и новой России» всегда находилась под рукой императора. Мечтой Николая было привести в наилучшее состояние систему управления страной. Будучи крайне ответственным человеком, император старался лично вникать в каждую деталь административной и хозяйственной жизни страны.

СВЕРЧКОВ ПОРТРЕТ НИКОЛАЯ 1 В САНЯХ-ЭРМИТАЖ
Портрет Николая 1 в санях. Художник Николай Сверчков. 1850-е.
Государственный Эрмитаж.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок.

Император сознавал, что страна управляется неэффективно. Он имел возможность убедится в этом на ярком примере ещё в начале своего правления. Вскоре по вступлении на престол, в августе 1827 года, государь, прибыв в Сенат, обошёл все его департаменты и нашёл в присутствии только одного сенатора Дивова, который и сопровождал его из второго отделения 3-го департамента в зал общего собрания. Подымаясь по лестнице, государь спросил встретившего его дежурного чиновника: «В котором часу съезжаются господа сенаторы и началось ли где-либо присутствие?» Секретарь Теряев отвечал, что съезжаются обыкновенно в 10 часов. При вступлении в залу присутствия 3-го отделения 5-го департамента государь, осмотрев её, сказал: «Никого ещё нет». Перейдя через канцелярию 2-го отделения в 1-ое и видя его пустым, император сказал: «И здесь нет никого; везде и всё нечисто».

Одной из мер упорядочения государственной жизни было устройство отделений Собственной Его Величества канцелярии. Это учреждение существовало и раньше, но не играло заметной роли, служа личной канцелярией государя по делам, которые он брал в своё личное ведение. При Николае в личное ведение было взято такое огромное количество дел, что изначально маленькая канцелярия сильно разрослась и была поделена на отделения.

Поэт и журналист Александр Фёдорович Воейков (1779-1839) писал о действиях жандармского корпуса: «Бессмертный творец книги о законах Монтескье, которого никто, конечно, не станет обвинять в пристрастии, написал: «Государственная свобода, коею каждый Гражданин наслаждаться должен, не есть глупая свобода делать все, что захочется; но иметь возможность делать все, что законами позволено». Кто же смелее, благонадежнее жандармов защищает слабого против сильного, останавливает руку грабителя, наблюдает, чтобы стояли прямо весы правосудия? В учреждениях Жандармского корпуса почти перевелись тираны-помещики, судьи, явно продававшие правосудие, комиссары, поставлявшие гнилые припасы в больницы и гнилую амуницию в полки. Уж не слышно, чтобы исправники возили на обывательских переменных подводах коров своих или утаивали взятые ими у пойманных разбойников краденые деньги; чтобы священники совершали браки против воли жениха и невесты, между родными и малолетками; чтобы из церкви продавали старинные образа раскольникам и за деньги хоронили замученных господами крепостных людей, не дождавшись следствия. Уже буйные богачи помещики не секут батажьем заседателей; не набирают серали из дворовых девок, не морят крестьян своих по семи дней в неделю на барщине; полиция не пытает подозреваемых, уголовная палата не приговаривает к кнуту и каторге без явной улики; земские заседатели не сильничают малолетних нищих девочек; полицейские не подменяют шуб, отбитых у грабителей».

О времени царствования императора Николая I отзываются, обычно, негативно. Но вряд ли это справедливо. Императора обвиняют, что он ввёл строгую цензуру и давил свободу. Особенно удивительно это было читать в учебниках истории советского периода, когда на выборах был только один кандидат, в стране была только одна партия, цензура свирепствовала во много раз хуже николаевской, а права человека мало что значили, особенно в десятилетия сталинского периода. Надо отметить, что ужесточением режима характеризовались только последние семь лет правления Николая, после революций 1848 года, целью которых было разрушение государств. Естественным было желание государя ограничить распространение этих опасных идей в России.

Чтобы не писали современные историки, но императора в России любили. Хотя уже и появлялись люди, которые на западный манер хотели убрать самодержца и установить республику, подавляющему большинству жителей России эта мысль была противна. Гоголь в письме «О лиризме наших поэтов» из сборника «Выбранные места из переписки с друзьями» (1846 год) приводит слова Пушкина о роли монарха: «Государство без полномощного монарха то же, что оркестр без капельмейстера: как ни хороши будь все музыканты, но, если нет среди них одного такого, который бы движеньем палочки всему подавал знак, никуда не пойдёт концерт. А кажется, он сам ничего не делает, не играет ни на каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да поглядывает на всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в том и другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной дурак-барабан или неуклюжий тулумбас. При нем и мастерская скрипка не смеет слишком разгуляться на счет других: блюдет он общий строй, всего оживитель, верховодец верховного согласья». Там же Гоголь рассказывает историю создания Пушкиным оды с таинственным названием «К Н***». Начинается она так:

С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали.
И светел ты сошел с таинственных вершин
И вынес нам свои скрыжали.

История оды такова. На одном из вечеров Аничковом дворце, где присутствовал и Пушкин, все уже давно собрались, но государя всё не было. Отдалившись от всех в другую половину дворца и воспользовавшись первой свободной от дел минутой, он развернул "Илиаду" и увлекся её чтением во то время, как в залах давно уже гремела музыка и кипели танцы. Пришёл он на бал уже несколько поздно, принеся на лице своем следы иных впечатлений. Сближение этих двух противоположностей скользнуло незамеченным для всех, но в душе Пушкина оно оставило сильное впечатление, и он сочинил величественную оду.

Другое стихотворение Пушкин написал когда услышал о приезде государя в Москву во время ужасов холеры:

Небесами Клянусь: кто жизнию своей
Играл пред сумрачным недугом,
Чтоб ободрить угасший взор.
Клянусь, тот будет Небу другом,
Какой бы ни был приговор Земли слепой.

Характерной чертой Николаевского времени была строгая цензура, на которую многие жаловались. Но Гоголь видел в жизни России больше, чем другие, и не считал, что цензура была существенным препятствием для публичного выражения своей мысли. Примером он приводим Карамзина, который не боялся остро критиковать преобразования, которые проводил император Александр I. И кому он это говорил? Да самому императору, так ведь император его и слушал. Потому в том же сборнике Гоголь и писал: «Карамзин первый показал, что писатель может быть у нас независим и почтен всеми равно, как именитейший гражданин в государстве. Он первый возвестил торжественно, что писателя не может стеснить цензура, и если уже он исполнился чистейшим желанием блага в такой мере, что желанье это, занявши всю его душу, стало его плотью и пищей, тогда никакая цензура для него не строга, и ему везде просторно. Он это сказал и доказал. Никто, кроме Карамзина, не говорил так смело и благородно, не скрывая никаких своих мнений и мыслей, хотя они и не соответствовали во всём тогдашнему правительству, и слышишь невольно, что он один имел на то право. Какой урок нашему брату писателю! И как смешны после этого из нас те, которые утверждают, что в России нельзя сказать полной правды и что она у нас колет глаза!..Имей такую чистую, такую благоустроенную душу, какую имел Карамзин, и тогда возвещай свою правду: все тебя выслушает, начиная от царя до последнего нищего в государстве. И выслушает с такою любовью, с какой не выслушивается ни в какой земле ни парламентский защитник прав, ни лучший нынешний проповедник, собирающий вокруг себя верхушку модного общества, и с какой любовью может выслушать только одна чудная наша Россия, о которой идет слух, будто она вовсе не любит правды».

Многие не любили николаевскую Россию. Они роптали на этот строй и более или менее пламенно прилагали руки к его уничтожению, но как они, так и лучшие русские поэты и романисты обязаны были этому сословному строю в значительной мере своим развитием. До 40 лет все эти люди жили в прежней, крайне неравноправной и жёсткой России, созревали на её спокойном и досужном просторе. Их психология раздваивалась: в сознании они все более или менее ненавидели этот крепостнический и деспотический строй (и напрасно, конечно), но на уровне подсознания понимали, что эпоха эта, благоприятная досужной мысли, независимое от их воли свершила своё благоприятное дело их умственного развития.

Когда говорят, что николаевская эпоха угнетала духовную жизнь, то ошибочность этого утверждения легко доказать. Если мы посмотрим на годы жизни писателей, чьи произведения составили русскую классическую литературу, то мы увидим, что все они сформировались как личности именно в николаевскую эпоху. Грибоедов, Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Белинский и Гоголь сознательную жизнь прожили при Николае. Лескову в год смерти императора исполнилось 24 года, Льву Толстому и Чернышевскому — по 27 лет, остальным было за тридцать.

Кто из писателей жил при Николае I
Писатель Годы жизни Сколько лет было в 1855 году, когда умер Николай I
Грибоедов 1795-1829 -
Пушкин 1799-1837 -
Лермонтов 1814-1841 -
Кольцов 1809-1842 -
Белинский 1811-1848 -
Гоголь 1809-1852 -
Лесков 1831-1895 24 года
Толстой Лев 1828-1910 27 лет
Чернышевский 1828-1889 27 лет
Островский 1823-1886 32 года
Достоевский 1821-1881 34 года
Некрасов 1821-1877 34 года
Писемский 1821-1881 34 года
Тургенев 1818-1883 37 лет
Герцен 1812-1870 43 года
Гончаров 1812-1891 43 года
Тютчев 1803-1873 52 года

Эти люди сформировались как писатели в времена царствования Николая I, и не было больше в нашей истории другого столь плодотворного периода для русской литературы. Когда мы читаем воспоминания Гоголя, как он читал Пушкину страницы «Мёртвых душ», то можем задать вопрос: а было ли в нашей истории ещё время, когда один гений читал другому свою книгу? Вся русская классика — это девятнадцатый век. А что нам дал двадцатый век? Сопоставимых по мастерству и глубине решаемых проблем мы могли бы назвать разве что Горького, Шолохова и Солженицына, так ведь и о них до сих пор идут жаркие споры.

МАКОВСКИЙ В Е ЛИТЕРАТУРНОЕ ЧТЕНИЕ
Литературное чтение. Художник Владимир Маковский. 1866 г.
Государственная Третьяковская галерея.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок.

Мало того, именно в николаевскую эпоху появилась российская интеллигенция. Так полагал Пётр Бернгардович Струве (1870-1944), экономист, историк, философ и общественный деятель, который писал: «Интеллигенция, как политическая категория, объявилась в русской исторической жизни лишь в эпоху реформ и окончательно обнаружила себя в революцию 1905 - 07 годов. Идейно же она была подготовлена в замечательную эпоху 40-х» («Интеллигенция и революция»).

Николаевская эпоха - это были тридцать лет спокойной и мирной жизни, и этот покой император считал своим долгом оберегать. Его принципом было: всё ради государства, ничего кроме государства и ничего против государства. Иван Гончаров образно описал русскую жизнь в романе «Обломов» в главе «Сон Обломова»: «Тишина и невозмутимое спокойствие царствуют и в нравах людей в том краю. Ни грабежей, ни убийств, никаких страшных случайностей не бывает там; ни сильные страсти, ни отважные предприятия не волновали их. И какие бы страсти и предприятия могли волновать их? Всякий знал там самого себя. Обитатели этого края далеко жили от других людей. Ближайшие деревни и уездный город были верстах двадцати пяти и тридцати. Крестьяне в известное время возили хлеб на ближайшую пристань к Волге, которая была их Колхидой и Геркулесовыми Столпами, да раз в год ездили на ярмарку, и более никаких сношений ни с кем не имели. Интересы их более сосредоточены на них самих, не перекрещивались и не соприкасались ни с чьими.

Они знал, что в восьмидесяти верстах от них была «губерния», то есть губернский город, но редкие ездили туда; потом знали, подальше, там, Саратов или Нижний; слыхали, что есть Москва и Питер, что за Питером живут французы или немцы, и далее уже начинался для них, как для древних, тёмный мир, неизвестные страны, населённые чудовищами, людьми о двух головах, великанами; там следовал мрак — и наконец, всё оканчивалось той рыбой, которая держит на себе землю. И как уголок их был почти непроезжий, то и неоткуда было почерпать новейших известий о том, что делается на белом свете: обозники с деревянной посудой жили только в двадцати верстах и знали не больше их. Не с чем даже было сличить им своего житья-бытья: хорошо ли они живут, нет ли; богаты ли они, бедны ли; можно ли было чего ещё пожелать, что есть у других. Счастливые люди жили, думая, что иначе и не должно и не может быть, уверенные, что и все другие живут точно так же, и что жить иначе — грех. Они бы и не поверили, если бы и сказали им, что другие как-нибудь иначе пашут, сеют, жнут, продают. Какие страсти и волнения могли быть у них? У них, как и всех людей, были и заботы, и слабости, взносы подати или оброка, лень и сон; но всё это обходилось им дёшево, без волнений крови».

Многие люди были вполне довольны жизнью в России первой половины XIX века. Гоголь описал в своих книгах и столицу, и губернские города, и сельские помещичьи имения. И всюду он показывал пороки российской жизни, сатира его была острой и беспощадной. Но не найдёте вы строк о тоске и трагичности жизни. Вся атмосфера и «Ревизора» и «Мёртвых душ» - скорее весёлая, полная юмора. Жизнь течёт размеренно, но не скучно. Да разве заскучаешь рядом с таким совершенно разными и такими ярким типами, как Хлестаков, городничий, Ноздрёв, Собакевич, Плюшкин. Гоголь столько всяческих людских пороков описал, а нет в его книгах и мысли, что в такой стране и жить невозможно. Он писал: «Герои мои вовсе не злодеи; прибавь я только одну добрую черту любому из них, читатель помирился бы с ними всеми».

Поэт Иннокентий Фёдорович Анненский (1855-1909) писал о России: «Нет, страна, которая родила Гоголя, никогда не будет грустной страной, хотя бы все тучи мира закрывали её небо, потому, что это великая страна» («Художественный идеализм Гоголя»).

Обычно о николаевской эпохе отзываются, как о периоде «закручивания гаек». Но ведь были императорские решения, расширяющие права граждан. Например, учреждение генерал-аудиаториата. Прежде отдать офицера под военный суд значило, что он уже признан виновным: оставалось только подвести род и степень наказания, и дать приговору установленную форму. Теперь генерал-аудиториат рассматривал, надлежало ли его отдать под военный суд, потом вникал во все подробности, часто оправдывал, ещё чаще соображаясь с обстоятельствами, при которых сделано преступление, с молодостью лет, неумышленностью, ходатайствовал у императора об уменьшении наказания. И государь, которого часто хотят нам представить неумолимым, всегда принимал такое ходатайство с благоволением.

Воейков рассказал такую историю. Как-то император Николай в сопровождении французского посла, маршала Мезона, посетил Царскосельский корпус малолеток, и когда, по обыкновению, дети резвились вокруг Государя, он задал своему гостю трудную задачу: «Маршал! Между этими сиротками есть дети офицеров, убитых за Россию, и польских, погибших в сражениях против России, потрудись указать мне тех и других». Старый, исполненный чести полководец прослезился и, оборотясь к своей свите, громко произнёс: «И вот тот, кого называют северным деспотом!» («Записка о характере правления за первые 12 лет царствования Николая I»).

Другой пример добросердечия Николая I – история с Александром Бестужевым (Марлинским), который был с оружием в руках на Исакиевской площади в декабре 1825 года, и которому император не только позволил писать и печатать свои сочинения, но открыл путь заслужить вину, произвел в офицеры и за храбрость наградил орденом.

Примечательна история с Юрием Фёдоровичем Самариным. Чичерин так описал этого философа-славянофила: «Это был, бесспорно, человек совершенно из ряду вон выходящий. Необыкновенная сила ума, железная воля, неутомимая способность к работе, соединённая с даром слова и блестящим талантом писателя, наконец самый чистый и возвышенный характер, всё в нем соединялось, чтобы сделать из него одного из самых крупных деятелей как на литературном, так и на общественном поприще. Разговор у него был живой и блестящий, всегда в утонченной светской форме, нередко приправленный холодной и едкой ирониею или острою шуткою»» («Воспоминания. Москва сороковых годов»). Судьба этого незаурядного человека могла сложиться незавидно, но вмешательство императора спасла его от репрессий, и Самарин впоследствии был активным участником отмены крепостного права.

Славянофилы были на подозрении у правительства и за ними был установлен полицейский надзор, сочинения их являлись предметом особенного внимания цензуры. Некоторые из них подвергались арестам. В числе последних оказался и Самарин.

В 1848 году им были написаны «Письма из Риги», где говорилось о неравноправии различных групп русского населения в Прибалтике перед немцами. Самарин утверждал, что не Остзейский край принадлежит России, а наоборот — Россия Остзейскому краю и постепенно завоевывается остзейцами, то есть немцами. В сочинении Самарина, который был тогда чиновником министерства внутренних дел, прикомандированным к генерал-губернатору Остзейских губерний, содержались резкие выпады в адрес правительства, покровительствующего остзейцам. Находясь в 1848–1849 годах в Москве и Петербурге, Самарин распространил свою рукописную работу в узком кругу, где она имела большой успех. О «Письмах узнал и Николай I. Он затребовал их к себе и, несмотря на то, что получил отредактированный и смягчённый автором экземпляр, его поразили в нем некоторые места, по его мнению, «особо замечательные дерзостью».

5 марта 1849 года Самарин был заключен в Петропавловскую крепость, а 17 марта доставлен в Зимний дворец и предстал перед императором. Николай I говорил ему: «Вы нападали на правительство и на меня... Вы поднимали общественное мнение против правительства; это готовилось повторение 14 декабря... Вас следовало отдать под суд, и Вас судили бы как преступника... Вы сами знаете, что Вы бы сгинули навсегда».

В крепость к Самарину император направил своего духовника, чтобы тот выведал на исповеди подлинные настроения узника. Самарин не знал, что это за священник, но догадывался, что это лицо, специально подосланное. Духовник засвидетельствовал императору, что Самарин принял наказание «как должно» и что у него «доброе сердце». Он был отпущен из крепости, но выслан из столицы.

Впоследствии Самарин принимал участие в подготовке реформы, отменявшей крепостное право, в соствлении манифеста об освобождении крестьян, подписанного 19 февраля 1861 года. В редакционных комиссиях ему принадлежало лидирующее положение.

В этой истории проявились характерные черты Николая I. Вникая во все детали происходящего в стране, он вызвал к себе достаточно заурядного, невысокого уровня чиновника, беседовал с ним, чтобы выяснить причины его критики в адрес правительства. И лично убедившись, что здесь нет никакой угрозы государству, выпустил этого человека из тюрьмы, и сохранил для государства умного и крайне полезного человека. Этот пример лишний раз доказывает, что император умел ценить людей и не был склонен к бессмысленным репрессиям.

 

Если посмотреть исторически, то, возможно, не было в России более спокойного периода для жизни, чем при Николае I, особенно в тридцатые и сороковые годы XIX столетия. И сравните, что творилось в стране в эти же годы, но в XX веке. Николаевский покой, с одной стороны, и репрессии советского режима, с другой. А после смерти императора что началось? Казалось бы, кончился николаевский гнёт, начались долгожданные реформы, подуло ветром свободы. Но преобразования шли через пень-колоду, что делать — никто толком не знал. Правительство в политическом смысле шатало то влево, то вправо. Так ещё и сразу нашлись люди, которые занялись приготовлением революции, и бились в своих замыслах, пока не ввергли страну в пучину хаоса.

Либеральные реформы, начатые в 60-х годах, кончились тем, что Россия стала родиной политического терроризма. И не либералы в этом виноваты, а такая особенность русского характера, склонного к анархии, а временами и к буйствам. Император Николай I это хорошо понимал, потому старался держать страну в ежовых рукавицах, для её же блага. Конечно, бюрократическая вертикаль власти была малоэффективна, инициатива подавлялась, взятки были повсеместны и достигали огромных размеров. Государь это хорошо понимал, пытался улучшить ситуацию, но одному это крайне сложно, а помощников: умных, честных и энергичных — было катастрофически мало. Император старался вести преобразования постепенно, небольшими шагами, чтобы если реформы пойдут в неправильном направлении, вовремя заметить и исправить. Может быть всё и получилось бы, да Запад не дал. Революции 1848 года, охватившие Западную и Центральную Европу сильно обеспокоили Николая. Ведь целью революционеров было разрушение государств, и он не мог допустить хаоса в России. Опасные социалистические идеи распространялись через газеты и журналы — пришлось усилить цензуру. Самой активной частью революционных мятежей в Европе были студенты — университеты были приведены под строгий контроль. Меры эти были вынужденные, но логически обоснованные. Но была и оборотная сторона — интеллектуальная жизнь стала заметно менее активной. Окончательно подорвало николаевскую систему правления Крымская война, развязанная Европой в лице Англии и Франции при содействии Италии (Сардинии) и Турции. Военные поражения и так плохо сказываются на авторитете правительства, а здесь дело усугубилось явным и крайне опасным отставанием России от Запада в военном снаряжении. Плюс к этому выявившаяся чудовищная коррупция, безобразная организация снабжения армии. Николай принял ответственность за все провалы на себя и сильно переживал. Его иммунитет оказался ослабленным, он заболел и умер.

Запад, как правило, неприязненно относился к сильному правителю России. То же был и с Николаем I, который твёрдой рукой отстаивал интересы России в Европе и Азии. Воейков в статье, написанной в 1838 году отмечал, что французская пресса меры по ликвидации декабристского путча называла проявлением тирании, а «лондонские парламентские крикуны и газеты, их всегдашний отголосок, издавна уже ненавидевшие Россию за её могущественное посредничество в делах Европы, за её более и более процветающие мануфактуры, за её владычество на осьми морях и за персидское наше соседство с Ост-Индиею, провозгласили российского императора врагом свободы и человечества».

Настоящая антироссийская компания в западных газетах разразилась в связи с Крымской войной в 1853 году. Англия, Франция и Сардиния(Италии еще не существовало) поддержали Турцию в конфликте с Россией. Главное было ослабить Россию, которая конкурировала с Великобританией в её колониальных походах в Азии. Все вместе союзники взяли в осаду порт и крепость Севастополь в Крыму, который уже тогда был русскими воротами в Чёрное и Средиземное море. После многомесячной осады и огромных человеческих жертв союзникам удалось взять Севастополь. Чтобы оправдать этот военный акт и скрыть катастрофические потери, в тогдашней прессе начали невиданную клеветническую кампанию против России. Французская печать также мстила за катастрофические последствия наполеоновского похода на Россию, который тогда ещё был жив в памяти.

После смерти императора начались реформы, хотя они и не были подготовлены, да и людей не было толковых, кто бы смог их провести. Но и старая система государственного управления уже не могла работать, поскольку была завязана на авторитет и личностные особенности Николая I.

Похороны императора состоялись 21 февраля 1855 года. Чичерин описал их в воспоминаниях: «Тянулись длинные ряды полков с траурными знаменами, шли пешком представители всех учреждений, государственные сановники, придворные чины; церемониймейстеры ехали верхом в раззолоченных мундирах. Наконец, явилась пышная погребальная колесница, на которой покоились останки умершего монарха, и за нею спокойно и с грустным видом шёл высокий и тогда еще стройный новый государь Александр II. Всё это тихо двигалось через Николаевский мост к Петропавловской крепости. Погребался не только русский царь, тридцать лет безгранично властвовавший над Россиею, но вместе с ним и целый порядок вещей, которого он был последним представителем».

 

Почему не удались либеральные реформы в XIX веке.

 

Хотя либеральные преобразования Александра I оказались, в итоге, весьма ограниченными, они ускорили процесс осмысления дальнейшего пути развития России, и к середине XIX века либеральные взгляды стали преобладающими. Чичерин в написанной в 1861 году статье «Различные виды либерализма» отмечал: «Если мы прислушаемся к тому общественному говору, который раздаётся со всех концов России, и тайно и явно, и в клубах, и в гостиных, и в печати, то, несмотря на разнообразие речей и направлений, мы легко заметим один общий строй, который владычествует над всем. Нет сомнения, что в настоящую минуту общественное мнение в России решительно либерально. Это не случайное направление, не легкомысленное увлечение общества. Либеральное движение вытекло из жизненной необходимости; оно порождено силою вещей. Отрицание старого порядка явилось как прямое последствие его несостоятельности. Для всех стало очевидным, что без известной доли свободы в благоустроенном государстве нельзя обойтись».

После смерти Николая I казалось, что рухнул колосс, который всё давил и никому не давал вздохнуть. С ним вместе разрушился и созданный им ненавистный многим порядок вещей. Похороны императора состоялись 21 февраля 1855 года. Чичерин писал в воспоминаниях: «Тянулись длинные ряды полков с траурными знаменами, шли пешком представители всех учреждений, государственные сановники, придворные чины; церемониймейстеры ехали верхом в раззолоченных мундирах. Наконец, явилась пышная погребальная колесница, на которой покоились останки умершего монарха, и за нею спокойно и с грустным видом шёл высокий и тогда еще стройный новый государь Александр II. Всё это тихо двигалось через Николаевский мост к Петропавловской крепости. Погребался не только русский царь, тридцать лет безгранично властвовавший над Россиею, но вместе с ним и целый порядок вещей, которого он был последним представителем».

Интеллигенции дышать стало свободнее. Пробудились и бодрость духа и светлые надежды на лучшую жизнь. Главное, чего ждали от нового правительства императора Александра II, - это свободы умственной и гражданской. Большие надежды возлагались на расширение свободы печати, полагая, что в этом случае появились бы новые идеи и их носители. Вполне понимая невозможность перемены образа правления в настоящем, многие признавали его целью в будущем, что должно было явиться окончательным результатом требуемых преобразований. Требовались свобода совести, уничтожение крепостного права, свобода общественного мнения, свобода печати, свобода преподавания, публичность правительственных действий, наконец публичность и гласность судопроизводства. Это была как бы программа нового царствования, которая постепенно и осуществилась на деле. Время радикализма, казалось, прошло даже и для Западной Европы.

Настали новые времена, времена реформ, которые уже давно назрели. Но проводить их, собственно, было некому. Чичерин вспоминал, что хотя освобождение крестьян было решено в принципе, но как и на каких основаниях провести эту меру, никто не знал. В высших петербургских сферах не было ни одного человека, который имел бы об этом малейшее понятие, а те, которые пользовались наибольшим влиянием, внутренне были злейшими врагами этого преобразования и готовы были затормозить его всеми средствами или свести его к нулю. Когда пришлось приступить к реформам, среди сановников не оказалось ни одного, который был бы в состоянии руководить делом. На сцену выступили второстепенные деятели, проникнутые либеральным духом и скрывавшиеся прежде в тени.

Самая серьёзная задача, которая обсуждалась в российском обществе 60-х годов XI века — ликвидация крепостного права. Мало кто сомневался в необходимости его отмены, вопрос был в том — как. Однако надо признать, что крепостное хозяйство не обнаруживало явных признаков скорого своего краха и развала и могло просуществовать ещё неопределенно долго. Но европейский опыт убедительно доказывал, что свободный труд производительнее подневольного, а крепостное право диктовало стране крайне замедленные темпы развития. Крымская война показала растущую отсталость России, и была реальная опасность, что в ближайшее время она могла перейти в разряд третьестепенных держав — со всеми вытекающими из этого последствиями. Но, возможно, главная причина была в том, что крепостное право, слишком похожее на рабство, было безнравственно и лишало человека свободы.

Об изменении системы управления государством никто в это время не думал. Все понимали, что при крепостном праве и при вековом принижении общества - это дело несбыточное. Главная проблема в отмене крепостного права была связана с землёй. Земля была в собственности у помещиков, которые владели ею на законных основаниях. Освобождённые крестьяне оставались без земли. Они могли арендовать землю у помещиков, тогда возникал вопрос о размере арендной платы: её могли сделать и чрезмерно высокой. Другой вариант — выкуп земельных участков, но где крестьянину взять денег?

Император Александр II сознавал необходимость преобразований, но не знал, как приступить к ним, и плана реформ у него не было. Между тем по-прежнему царила цензура и в печати не допускалось свободного обсуждения общественных проблем. По рукам стали ходить записки, написанные на злободневные темы. Некоторые из этих произведений оказали сильное воздействие и на общественное мнение и на царя. Особое значение приобрела «Записка об освобождении крестьян», автором которой был Константин Кавелин.

Константин Леонтьев писал в 1888 году, когда уже стали понятны последствия крестьянской реформы: «Мы все думали лет 25 - 30 тому назад, что крестьяне без нас будут хозяйничать гораздо лучше нас самих; но пришлось разочароваться в их практической мудрости» («Владимир Соловьёв против Данилевского»). Сомнения в высокой эффективности частнособственнического крестьянского труда в условиях России имели практические следствия позже, при обсуждении коллективизации.

В 1861 г. правительство Александра II провело освобождение крепостных и превратило огромное большинство русского народа из крепостных людей, прикреплённых к земле и обязанных к принудительному труду на своих помещиков, в свободных крестьян-собственников. Эта перемена, необходимость которой была уже давно очевидна, была осуществлена таким образом, что ни прежние помещики, ни прежние крепостные не оказались при этом в выигрыше. Крестьянские общины получили земельные наделы, которые должны были впредь стать их собственностью, между тем как помещики должны были получить выкуп за землю, которую они уступили крестьянам, а отчасти также за принадлежавшее им до сих пор право на труд крестьян. Так как крестьяне явно не могли найти денег на выплату помещикам, то в дело вмешалось государство. Часть этого выкупа была покрыта путём передачи помещику части той земли, которую крестьяне обрабатывали до тех пор самостоятельно; остаток же выплачивался в форме правительственных обязательств, авансированных государством, которые крестьяне должны были вместе с процентами погашать в рассрочку ежегодными платежами. Большинство помещиков распродало эти обязательства и растратило деньги; помещики, таким образом, не только стали теперь беднее, чем были прежде, но и не могли найти работников для обработки своих имений, ибо крестьяне отказывались на них работать и оставлять невозделанными свои собственные поля.

Что касается самих крестьян, то их земельные наделы уменьшились в размерах по сравнению с тем, что было у них раньше, причем очень часто до таких размеров, которые в русских условиях недостаточны для прокормления семьи. Кроме того, эти наделы в большинстве случаев составлялись из наихудшей в поместье земли, из болот или других непригодных участков, между тем как хорошая земля, принадлежавшая ранее крестьянам и улучшенная благодаря их труду, передавалась помещикам. При таких обстоятельствах положение крестьян стало также значительно хуже прежнего; но, кроме того, они были обязаны ежегодно выплачивать правительству проценты и часть капитала, который ссудило им государство для выкупа; помимо этого, из года в год увеличивались взимавшиеся с них подати. До освобождения крестьяне имели некоторые общинные права на помещичью землю: право выпаса для своего скота, право на порубку леса для построек и других целей и тому подобное Новый порядок лишал их этих прав; если они хотели вновь ими пользоваться, то им приходилось торговаться опять-таки с прежним своим помещиком.

В результате реформы большинство помещиков ещё больше прежнего запуталось в долгах, крестьянство было доведено до такого положения, при котором невозможно ни жить, ни умереть.

В 1864 году на основе «Положения о губернских и уездных земских учреждениях» началась земская реформа. В губерниях и уездах создавались выборные всесословные учреждения — земства. Они были лишены каких-либо политических функций — их деятельность ограничивалась исключительно хозяйственными вопросами местного значения. Земства сыграли большую роль в развитии просвещения и медицины, стали центрами формирования либеральной дворянской и буржуазной оппозиций. Они. Также, способствовали постепенному уменьшению того колоссального разрыва между верхним слоем общества - дворянством и основной массой народа — крестьянством. Земские учреждения, естественно, носили российское своеобразие, но всё-таки общая идея их была к нам занесена с Запада и вызвана освобождением крестьян. Это приложение западной идеи к нашей жизни сблизило просвещённое сословие с простым народом: волей-неволей, встречаясь с крестьянами в собраниях, оно должно стать более русским не только по государственному патриотизму, но и вообще по духу и по бытовым формам. До сих пор народ, удалённый от высшего сословия, нисколько не сходный с ним ни в обычаях, ни в одежде, ни в интересах, страдавший нередко от самовластия помещиков и неправосудия чиновных властей, встречался с европеизированным дворянином как соотечественником, только на поле битвы и в православной церкви.

 

Носителем политического либерализма в России было дворянство. На первый взгляд, это было привилегированное общество, так называемое высшее сословие. Однако историк и публицист Пётр Владимирович Долгоруков (1816-1868) в своей книге «О перемене образа в России» ( 1862 год) сомневался в этом: «По нашему понятию, в России высшего сословия нет, да и быть не могло, а есть только два сословия: одно, которое бьёт меньшую братию, и само бито Царями, и другое, которое бито всеми, и Царями и старшею братию, а само никого не имеет права бить…Высшее сословие есть аристократия, а какие мы аристократы?..Потомки Рюрика, потомки Гедимина, потомки древних бояр, потомки знаменитостей Руси Петровской, что мы все такое? Мы холопы Царей наших, которые позволяют нам открыто сечь соотечественников, под условием самих нас сечь втихомолку… у нас, в России, нет ни одного дворянина, который мог бы быть уверенным, что его не посадят в крепость без суда, что его не сошлют без суда, что у него не отнимут имения, что его не отведу в Третье отделение и там не высекут».

Дворянство само виновато в создании такой ситуации, считал Долгоруков: «И кто же виноват во всём этом? Мы сами, русские дворяне. Отделились мы от народа; вместо того, чтобы требовать от Царей законных прав и для народа и для нас, помогали мы Царям давить народ; приняли (а может быть и выпросили) крепостную власть над сельским сословием, и, по справедливому возмездию истории, по заслуженному наказанию от Бога, попали мы сами в крепостное состояние. Захотели мы иметь холопов, приобрели их; обратили в холопство большую часть своих соотечественников, и сами сделались холопами. И это справедливо, поделом нам».

При самодержавии дворянство само было угнетаемым сословием. Крестьяне были рабами помещиков, дворяне-помещики, в свою очередь, рабами царя. Дворяне стали служить не столько Отечеству, сколько прихотям царя и императора. В 1730 году дворянство хотело воспользоваться удобным обстоятельством для низвержения с себя ига, когда при восшествии на престол Анны Иоанновны она подписала «Кондиции», согласно которым без решения Верховного тайного совета она не могла объявлять войну или заключать мир, вводить новые подати и налоги, расходовать казну по своему усмотрению, производить в чины выше полковника, жаловать вотчины, без суда лишать дворянина жизни и имущества, вступать в брак, назначать наследника престола. Но дворянство не хотело снять иго с народа и, в результате, и свою участь не облегчило. В 1762 году немцы, окружавшие Петра III, выпросили у него избавление для дворянства от телесных наказаний и от обязанности служить против их воли. Пётр разрешил дворянам выходить в отставку и путешествовать.

Екатерина II учредила дворянские собрания в губерниях, дворянские съезды в губерниях, дозволила дворянам выбирать в разные должности, но это ещё не было свободой. Русских дворян против их воли могли послать служить рядовыми в наказание без всякого суда, также без всякого суда их могли посадить в тюрьму или крепость, сослать в деревню или на жительство в отдалённый город.

В XIX веке, когда всем становилось очевидным необходимость решительных перемен, у российского дворянства были три пути, на которые указал Долгорукий: «Русскому дворянству предстоят в настоящее время три различные пути:

а) решительно и благородно слиться с народом, стать с ним за одно, чтобы принудить правительство (если, как того должно ожидать, правительство не согласиться добровольно) ввести в России порядок, отстраняющий всякий произвол и всякое бесправие, порядок, основанный на законах, издаваемых с согласия выборных людей всей земли русской;

б) или соединиться с правительством, чтобы держать народ в бесправии и в унижении, это путь гнусный, путь позорный и сверх того ведущий к гибели;

в) или стремиться к тому, чтобы стать отдельным сословием, забрать власть к себе в руки; управлять и народом и правительством; и этот путь ведёт к гибели».

Эти слова Долгорукова можно считать пророческим. Российское дворянство разбилось на три части и пошло тремя указанными им путями. После 1917 года дворянство погибло, кроме той части, которая решительно и благородно слилась с народом, приняла революцию и устранила социальное неравенство. Эта часть дворянства словно услышала призыв Долгорукого: «Преимущества дворянские в настоящее время ничто иное, как звенья подлой цепи, приковывающей дворянство к рабству у подножия престола. Надобно требовать от правительства, чтобы он разбило эту цепь, а если правительство заупрямится, тогда надобно самим цепь разбить и взять себе свободу. Но взяв себе свободу, существует лишь одно средство удержать её за собой: распространить эту свободу на всех наших соотечественников без всякого исключения».

После реформ 1861 года дворянство было ослаблено и политически разбито, а вместе с тем была разбита и сама правительственная власть. В совершенно новой политической обстановке, при новом взаимоотношении различны слоёв общества, правительство продолжало придерживаться прежней тактики — лавирования между всеми, чтобы никого не допустить к политическому управлению. Аппарат власти сохранялся ещё в течение нескольких десятилетий, но социальная и политическая основа под ними быстро исчезла. Дворянство — руководящее сословие российского государства начала XVIII века и носитель либеральных идей в XIX веке превратилось к началу XX века в сословие, политически бессильное. Власть реформами разрушила прежний правящий слой и не сумела создать взамен новый.

Однако что в XIX веке, что и в нынешнем XXI, либерализм как политическая система не пользуется популярностью, хотя бы по чисто психологическим причинам. Либерализм — слишком широкая система взглядов, а людям сложно да и неинтересно разбираться во всех этих тонкостях. Более привлекательны и понятны конкретные системы с небольшим набором основных идей. Об этом писал ещё в конце XIX века Константин Леонтьев: «Умеренный либерализм стал выходить из моды. Умеренный либерализм для ума есть прежде всего смута, гораздо больше смута, чем анархизм или коммунизм. Анархизм и революционный коммунизм - враги открытые и знающие сами чего хотят; одни хотят только крайнего разрушения, ищут дела ясного и даже осуществимого (на время); другие имеют идеал тоже очень ясный, хотя и неосуществимый, полнейшее равенство и счастье всех. Во всяком случае и они знают чего хотят, и мы знаем это; и взаимное понимание возможно, и борьба на жизнь и смерть поэтому легче. Либерализм же умеренный и законный, лично и для себя, и для других в настоящем безопасный и покойный, для государства в будущем, иногда и очень близком, несравненно опаснее открытого анархизма и всех возможных заговоров. И он не только опасен, он умосмутителен, так сказать, по своей туманной широте, по своим противоречиям, по своей безосновности» («Владимир Соловьёв против Данилевского»).


  Социальную основу либерального направления составляли обуржуазившиеся помещики, часть буржуазии и интеллигенции. Они считали, что Россия идёт по общему с Западной Европой пути исторического развития. Западный опыт был для них основой обновления страны. Некоторая часть из них с уважением относилась и к славянофильской традиции, признавая существование русских национальных особенностей в быту, общественной жизни и сознании людей. Политический идеал либералов — конституционная монархия. Они настаивали на создании общероссийского выборного органа — Земского собора, расширение прав и функций местных органов самоуправления — земств и ликвидацию сословных привилегий. Либералы считали реформы главным методом социально-политической модернизации России. Российский либерализм имел ряд особенностей. У него была узкая социальная база, и он не был связан с крупным частным капиталом.
  Но всё же 60-е годы, сделавшие так много для раскрепощения России, нанесли политическому освободительному движению тяжёлый удар. Они направили значительную, и самую энергичную часть его — всё революционное движение, — по антилиберальному руслу. Разночинцы, которые начали широкой волной вливаться в дворянскую интеллигенцию, не находят политическую свободу достаточно привлекательным идеалом. Они желают революции, которая немедленно осуществила бы в России всеобщее равенство — хотя бы ценой уничтожения привилегированных классов. Против дворянского либерализма — даже либерального социализма Герцена — они начинают ожесточённую борьбу. Раннее народничество 60—70-х годов считает даже вредной конституцию в России как укрепляющую позиции буржуазных классов. Для таких взглядов было много причин: погоню за последним криком западной политической моды, чрезвычайный примитивизм мысли, оторванной от действительности, максимализм, свойственный русской мечтательности. Но есть один, более серьезный и роковой, мотив. Разночинцы стояли ближе к народу, чем либералы. Они знали, что народу свобода не говорит ничего; что его легче поднять против бар, чем против царя.
  От реформ 60-х годов многое ждали, и многое получили, но для страны дело ухудшилось. Свободы стало больше, порядка меньше. Реформы, дав прогресс в одних областях, вызвали проблемы в других. Крестьянская реформа была проведена достаточно неудачно, что в конце концов разорила и дворян и крестьян. За ней последовала другая реформа, которая проводилась с целью дать губерниям или уездам выборную администрацию, избираемую в условиях относительной свободы от вмешательства центрального правительства, но привела лишь к увеличению и без того невыносимых налогов. На губернии просто были возложены расходы по управлению ими, так что государство тратило теперь меньше, продолжая, однако, получать те же самые налоги; отсюда — новые налоги для покрытия губернских и местных расходов. Позже была введена также всеобщая воинская повинность, что равносильно новому налогу, более тяжелому, чем остальные, и означает создание новой, более многочисленной армии. В результате стал быстро надвигаться финансовый крах. Уже в 70-е годы страна находилась в состоянии банкротства. Таково было положение вещей, когда началась война против Турции, и так как нигде за границей займа получить не удалось, а внутренние займы не дали того, что требовалось, пришлось прибегнуть к выпуску ассигнаций; в результате бумажные деньги стали быстро обесцениваться.
  Постоянно нарастала социальная напряжённость, которая закончилась убийством императора, что был просто немыслимо в прежние времена. Правительство стало закручивать гайки, и говорить о постепенном реформировании государства стало бессмысленно. Организаторы убийства императора руководители организации «Народная воля» Желябов, Перовская и Михайлов свернули Россию на дорогу, приведшую, в итоге, к кровавым событиям. Конечно, сами по себе их действия не были причиной Октябрьского переворота, но они увеличили вероятность этого события.
  Убийство императора положило конец и умеренному либерализму 60-х годов. Чичерин с тревогой описывал политическое состояние России в 80-е годы в записке, адресованной Александру III и озаглавленной «Задачи нового царствования»: «Вместо подъёма мы видим упадок и умственный, и нравственный, и отчасти материальный. Вместо нового благотворного порядка везде ощущается разлад. Повсюду неудовольствие, повсюду недоумение. Правительство не доверяет обществу, общество не доверяет правительству. Нигде нет ни ясной мысли, ни руководящей воли. Россия представляет какой-то хаос, среди которого решимость проявляют одни разрушительные элементы, которые с неслыханной дерзостью проводят свои замыслы, угрожая гибелью не только правительству, но и всему общественному строю». Дальше он анализирует причины сложившегося состояния. «Многие приписывают печальное состояние русского общества тем реакционным стремлениям, которые в последнюю половину прошедшего царствования получили перевес в правительственных сферах и которые повели будто бы к искажению преобразований». Но он не согласен с этим, полагая, что в общем итоге нет ни одного преобразования, которое подверглось бы серьезному искажению относительно первоначального замысла. Положения манифеста 19 февраля 1961 года исполнено во всем своем объёме; земства и города действуют самостоятельно в установленных для них пределах; сохранились и несменяемость судей, и гласность судопроизводства, и суд присяжных; над печатью не восстановлена цензура. Чичерин подчёркивает, что и в прежнее время, при крепостном праве, при самой стеснительной цензуре и при всемогуществе бюрократии, русское общество могло не только дышать, но и развиваться, и тогда в нём были и идеальные цели, и силы, и таланты, и полнота жизни. Тем более всё это возможно при настоящем порядке, где всякой деятельности открыт широкий простор и существующие стеснения имеют для России не более значения, как булавочные уколы на коже кита. Правительство после убийства царя вынуждено было принять чрезвычайные меры, временно устранить гарантии личной свободы, но это было вызвано террором, исходящим не от правительства, а из недр самого общества. Чичерин считал, что мало понимает в политической жизни в стране тот, кто взваливает на происшедшую в правительстве реакцию вину общественной смуты, приписывать существующий в обществе разлад тем или иным циркулярам министров, мнимому деспотизму губернаторов, предостережениям, которые даются журналам, или даже существованию подушной подати и паспортной системы. Многие, даже некоторые историки, объясняют цареубийство строгостями правительства.

А в чём же причины? Чичерин пишет: «Всякое общество, внезапно выброшенное из своей обычной колеи и поставленное в совершенно новые условия жизни, теряет равновесие и будет некоторое время бродить наобум». Надо отметить, что хотя он говорит здесь о пореформенном обществе второй половины XIX века, но ведь это очень точно характеризует состояние общества и в 1991 году после распада Советского Союза. Народ, в течение веков находившийся в крепостном состоянии и привыкший преклоняться перед всемогуществом власти, внезапно очутился среди гражданского порядка, созданного для свободы. Крепостное право исчезло; сословия уравнялись. Все отношения изменились; всякие предания исчезли; все понятия перепутались. Руководящее сословие в особенности было поставлено совершенно на новую почву и должно было отказаться от всех своих прежних привычек. Дворянству пришлось и поддерживать свое потрясённое материальное благосостояние, и приниматься за новую общественную работу, и все это без надлежащей подготовки, при том скудном образовании, которое доставляла русская жизнь. Далее Чичерин выделяет интересный факт: «К довершению беды, преобразования совершились в такую пору, когда наша учительница на пути гражданского развития, Западная Европа, вместе с великими началами, легшими в основание преобразований прошедшего царствования, принесла нам и смуту. И там происходит кризис и в умственной, и в политической области: идёт борьба между капиталом и трудом; материалистические учения обуревают умы, а дикие страсти, волнующие народные массы, стремятся к ниспровержению всех коренных основ, которыми держится человеческое общежитие. Мудрено ли, что эти смутные идеи, проникая в невежественную среду и находя восприимчивую почву в бродячих элементах, разнузданных общественным переворотом, окончательно сбивают с толку неприготовленные умы и производят те безобразные явления, которые приводят нас в ужас и негодование». Здесь примечательны сразу три элемента. Первое — это однозначная ориентация на адаптацию европейских политических обычаев, и признание российского ученичества перед Западом. Второе — признание, что европейская политическая смута находит своих последователей и в России. Третье заключается в том, что это же описание полностью подходит и для событий Октябрьского переворота. Ведь полагалась, что революция, начавшись в России затем перейдёт в Европу, где и должны произойти главные события. Согласно Марксу с Энгельсом, пролетарский переворот должен был произойти одновременно в нескольких капиталистически развитых странах, к которым, между прочим, Россия не относилась. То есть европейский пролетариат должен был помочь нашей стране. Но он этого не сделал, поскольку все свои политические битвы проиграл раз и навсегда. И Россия осталась в одиночестве, не имея даже теории, как строить социализм вообще, и в отдельно взятом государстве в частности, а в России — те более. Таким образом, согласно Чичерину, причины низкой эффективности реформ две: слишком резкие изменения и неготовность основного сословия вести реформы, а также слабая помощь Запада. Эти же причины были и в 1991 году. Советская система рухнула уж очень быстро, что делать — никто не знал, а Запад нам мало помог, поскольку праздновал победу в холодной войне и на наши проблемы ему было наплевать при условии надёжного сохранения ядерного оружия. Ничто не вечно под луной — сто лет прошло, а выводы передовых российских мыслителей не утратили своей актуальности.


  Чичерин предлагает и меры по улучшению положения. Прежде всего он пишет, что «лекарство не заключается в прославляемой ныне свободе печати». Что свобода печати, главным образом периодической, которая одна имеет политическое значение, необходима там, где есть политическая жизнь — это факт сейчас общеизвестный. Однако, продолжает Чичерин «в среде малообразованной разнузданная печать обыкновенно становится мутным потоком, куда стекаются всякие нечистоты, вместилищем непереваренных мыслей, пошлых страстей, скандалов и клеветы». Именно таким становится сейчас Интернет. Свобода слова хороша в теории, а в реальной жизни она может привести к распространению идей, призывающих ограничивать эту свободу, хотя бы для части общества. Что произошло со свободой печати в России с точки зрения Чичерина: «В России периодическая печать в огромном большинстве своих представителей явилась элементом разлагающим; она принесла русскому обществу не свет, а тьму. Она породила Чернышевских, Добролюбовых, Писаревых и многочисленных их последователей, которым имя ныне легион. И теперь, когда печать далеко не пользуется полною свободою, всякий, умеющий читать, видит сквозь либеральную маску всюду прорывающиеся социалистические стремления». Чичерин ещё тогда понимал опасность для страны социалистических идей. В своих «Воспоминаниях» он писал о социализме: «Я понял, что социализм ни что иное, как доведённый до нелепой крайности идеализм. В этом смысле он имеет историческое значение; практически же он всегда остается бредом горячих умов, не способных совладать с действительностью, а ещё чаще шарлатанством демагогов, которым не трудно увлечь за собою невежественную массу, лаская её инстинкты, представляя ей всякие небылицы и возбуждая в ней ненависть к высшим классам». И далее: «Единственный визит мой Некрасову памятен тем, что я тут в первый и последний раз видел Чернышевского, который тогда только что выступал на литературное поприще. Небольшого роста, худой, белокурый, с тихим голосом, он мало говорил, но поразил меня решительностью своих суждений. Я не подозревал, что в этом мизерном семинаристе я вижу перед собою того человека, которому суждено было помутить умы значительной части русской молодежи, сбить Россию с пути правильного, законного развития и снова вызвать в ней господство самого широкого произвола. Много лет пройдут, прежде нежели залечатся нанесённые им отечеству раны».

Возможно, такое отношение к Чернышевскому отражало ту принципиальную разницу в русской интеллигенции, которая образовалась всего-то за 20 лет. Боборыкин вспоминал о встрече Герцена и Чернышевского: «Они не понравились друг другу и не могли понравиться. Чернышевский приехал с претензией поучать Герцена, на которого он смотрел как на москвича-либерала 40-х годов, тогда как себя он считал провозвестником идей, проникнутых духом коммунизма...Чернышевский и Герцен — это были продукты двух эпох, двух обществ, двух интеллигенции» («От Герцена до Толстого»). Чернышевский по всему своему существу был другой человек, чем Герцен. Не просто индивидуально другой, а именно другой духовный тип.


  Социалисты в России долгое время были у власти, и сумели создать негативный образ о русских либералах и либерализме вообще. Этот негативный налёт остался и в наши дни, так что слово либерал зачастую произносят как бранное, хотя в политической жизни либеральные идеи, иногда сами того не подозревая, разделяет большинство населения. Споры идут относительно степени либерализма в экономике, но это — вечные споры.
  Чичерин делает в своей статье крайне актуальный и для наших дней вывод о необходимости определённого ограничения свободы печати: «Если же правительство, желая задобрить журналистику, откажется от единственного, находящегося в его руках оружия - от предостережения, то социалистической пропаганде [в современном прочтении — западной пропаганде] будет открыт полный простор. Напрасно мы будем надеяться, что она встретит противодействие со стороны здоровых элементов общества. Чтобы противодействовать рассеиваемой под научным и филантропическим призраком лжи, нужны мысль, и знание, и труд; а огромное большинство читающей публики именно потому пробавляется журналами и газетами [телевидением и Интернетом], что оно само не хочет ни думать, ни работать. При таких условиях громкая фраза и беззастенчивая брань всегда будут иметь перевес. Уважающий себя писатель с омерзением отвернется от подобного турнира. Свобода необходима для научных исследований; без этого нет умственного развития; но периодическая печать требует у нас сдержки, а не простора». Конечно, те, кто сейчас присвоил себе звание либерала, скажет, что это реакционные взгляды. Но в реальности, свободу слова ограничивают в любой стране: нельзя же открыто в печати призывать к террору, расизму, убийствам, преследованиям по национальному и религиозному признакам.
  К отмене чрезвычайных мер, введённых после убийства императоры Чичерин относится отрицательно, объясняя это тем, что пока существует социалистическая партия, стремящаяся к ниспровержению всего общественного строя, до тех пор чрезвычайные меры будут необходимы.
  Своя точка зрения у Чичерина и по отношению к так называемому крестьянскому вопросу: «Газеты провозглашают, что ныне, как и двадцать лет тому назад, перед нами стоит грозный крестьянский вопрос, который нам предстоит разрешить. В действительности же этот грозный крестьянский вопрос не что иное, как миф, созданный воображением петербургских либералов не без значительного влияния социалистов». В ответ на предложения в увеличении наделов, в уменьшении тяжестей, в переселениях, в уравнении податей, Чичерин пишет, что проблема в том, что предоставленные себе крестьяне, еще менее, нежели помещики, в состоянии стоять на своих ногах. Причины бедности кроются в плохой обработке земли, в хищническом хозяйстве, преобладающем у крестьян, в непривычке их к сбережениям и в излишней привычке к пьянству, в безрассудных семейных разделах, главное же, в закрепощении крестьянина общине и круговой поруке. Не поможет этому злу увеличение наделов, ибо через некоторое время, с приращением народонаселения, наделы опять окажутся малы. Не помогут и переселения, которые в отдельных случаях могут быть полезны, но которые как широкая мера не имеют смысла при том скудном населении, которое существует в России. Настоящая задача состоит не в том, чтобы колонизировать новые земли, а в том, чтобы улучшить хозяйство на местах, а для этого единственной разумной мерой было бы довершение освобождения русского крестьянства освобождением его от общины и круговой поруки, присвоением ему в собственность той земли, на которую он имеет неотъемлемое право, ибо он покупает ее на свои трудовые деньги. Только через это у крестьян могла бы развиться та самодеятельность, без которой невозможны никакие хозяйственные успехи: это было бы настоящим завершением Положения 19 февраля. Но тут Чичерин расходится и с либералами, и с социалистами, и со славянофилами: «Но именно этот единственный разумный исход крестьянского дела возбудит вопль не только всей лжелиберальной печати, всегда готовой стоять горой за все подходящее к социализму, но и значительной части консерваторов, увлекающихся славянофильскими идеями, или пугающихся призрака пролетариата».
  Крестьянскую проблему нельзя было решить в настоящее время, поскольку непонятно, как это сделать. Чичерин считал, что у крестьянина прежде всего должно упрочиться понятие о собственности, без которого нет свободного гражданского быта и без чего всегда открыта почва для социалистических волнений.
  Острый вопрос касался политических прав, которые были несколько ограничены. Чичерин выступал против их расширения в тот конкретный момент времени. Его аргументы были следующими. Он признаёт, что после освобождения крестьян дворянство некоторое время мечтало о конституционных правах, которыми оно думало вознаградить себя за утраченные привилегии. Но в эпоху коренных преобразований, изменяющих весь общественный строй, нельзя ограничивать верховную власть. После первых лет реформ, когда умы успокоились и русское общество начало привыкать к новому порядку жизни, расширение конституционных гарантий было бы возможным. Но эта пора спокойного развития прошла. Проявившиеся со страшной энергией новые силы внесли страшную смуту в только что начинавшее приходить в сознание общество. Теперь всякое ограничение власти было бы гибелью. Чичерин прямо писал, что «вся ходячая либеральная программа, с которой носятся известного разряда русские журналисты и их поклонники, должна быть устранена. Она ведет лишь к усилению разлагающих элементов общества, а нам нужно прежде всего дать перевес элементам скрепляющим». Имя Чичерина всегда связывалось с либеральным движением, но в 80-е годы он ясно понимал, что страна движется в опасном направлении и нуждается в сильной власти. Перед лицом широкого распространения социалистических идей, имевших своей целью разрушить государство, он отошёл от либеральных и стал консерватором. Он был убеждён, что в переходные периоды нужно крепкое управление, иначе начнётся хаос и к власти придут сомнительные элементы. Эту ошибку совершили либералы дважды: в 1917 и 1991 году, когда разрушали государственную власть. Для народов России эти ошибки дорого стоили. Чичерин выступал не против самих либеральных принципов, а против их непригодности в конкретной исторической ситуации.
  Главную опасность для страны Чичерин видел в социализме. Казалось бы, при его незрелости, борьбы с ним не столь трудна: «У нас эта борьба в некотором отношении представляет менее затруднений, нежели в других странах. Социализм не распространен в массах, которые остались чуждыми этой заразе. Русское правительство имеет дело с сравнительно небольшой шайкой, которая набирается из разных слоев общества, но главным образом из умственного пролетариата, размножаемого нашими учебными заведениями и поджигаемого радикальной печатью». Однако эта социалистическая шайка вела дело разрушения с необычайной энергией, чего не хватало правительству. Чичерин полагал, что справиться с этим злом без поддержки народа власть не сможет. Полицейские и карательные меры проблему не решат. «Нужно поддержать расшатавшееся здание русского общества, - продолжал Чичерин, - поднять здоровые элементы и обуздать те, которые дают пищу разрушительным силам. Что же для этого требуется? Разумное руководство». А вот с разумным руководством-то и были проблемы.
  Чичерин отмечает, что в обществе малообразованном руководство нужнее, нежели в образованном, а в обществе, выбитом из обычной своей колеи, оно необходимее, нежели где-либо. «Но именно это-то существеннейшее требование политической жизни в России не удовлетворяется. Совершив преобразования, поставив общество на свои ноги, правительство как будто успокоилось, не заботясь о дальнейшем движении. Те же из государственных людей, которые хотели руководить, занятые более личными своими интересами, нежели искренним отношением к делу, умели только возбудить всеобщую оппозицию и заставляли самых умеренных людей, готовых всеми силами содействовать правительству, становиться в ряды его противников. С своей стороны общество, предоставленное себе, не умеет найти равновесия. Оно шатается, как шальное, не зная, за что ухватиться, и нигде не находя твёрдой точки опоры - ни в правительстве, на которое оно издавна привыкло полагаться, ни в своих собственных, ещё не сложившихся силах. При существующих условиях, действительно, руководство едва ли даже возможно». Это сказано о России 80-х годов XIX века, но в равной степени справедливо и для российского общества 90-х годов ХХ века.
  Относительно силы и эффективности государственной власти Россия конца XIX века находилась в упадке. Чичерин описывает историю этого упадка: «Было время, когда самодержавная власть, с помощью своих собственных орудий, беспрестанно руководила народом. Об этом свидетельствует вся русская история. Но это время прошло безвозвратно. Уже при Александре I совершился перелом. В царствование Николая, при внешней покорности, он сделался ещё глубже. Преобразования прошедшего царствования [имеется в виду Александра II], приняв во внимание изменившееся течение жизни, имели в виду организовать русское общество как самостоятельную и свободную силу. При таком порядке одной правительственной деятельности недостаточно. С самостоятельными силами надобно считаться; надобно призывать их к совету и совокупно с ними направлять их общественное движение.
  Самые орудия правительства износились. Таких орудий было два: высшая аристократия, окружавшая престол, и бюрократия, из среды своей поставлявшая служителей государству. Русская аристократия в прежнее время им зла огромное политическое значение. Она высоко стояла и по образованию, и по государственным способностям. И теперь ещё мы с уважением смотрим на редкие остатки образованных вельмож, воспитавшихся во времена Александра I. Но в новейшее время она, несомненно, пришла в упадок. Реакция, последовавшая за событиями 1825 г., нанесла ей решительный удар. Вместо образования и государственных способностей от нее стали требовать преданности и покорности. Русская аристократия не сумела сохранить свои предания и нравственно удержаться на высоте своего положения. В настоящее время она не способна служить руководителем общества. Для этого ей нужно было бы внутренне обновиться, проникнуться образованием, возвратиться к преданиям просвещенного вельможества прежних времен. Тогда только она могла бы сделаться твердым оплотом государственного порядка и центром общественной жизни.
  Не менее износилась и бюрократия. И последняя ещё в недавнее время, под влиянием разлитого в обществе образования и господствовавших в нем умственных интересов, способна была выставить из среды своей просвещенных деятелей. Самым крупным их представителем был Н.А. Милютин [один из главных разработчиков крестьянской реформы]. Но ныне и эта среда измельчала. На ней отразилось влияние того либерального легкомыслия, которое веет в петербургской журналистике. Или же оно погрузилось в мелкие интриги без всякой ширины взгляда, без всякого понимания истинных интересов отечества. В окружающей его бюрократической сфере правительство не найдет людей». То, что описал Чичерин, есть кризис власти, когда верхи уже не могут. Что же делать? Обратится к общественным силам? Но и здесь не на кого опереться. Уровень интеллигенции падал. Если раньше она состояла из образованного дворянства, то теперь в большой степени пополнилась выходцами из разночинцев, нравы которых боли попроще, если не грубее, да и придерживались они радикальных и упрощённых взглядов, часто сводившихся к простой идее: снести всё до основания. Образование в России выигрывало в количестве, но проигрывало в качестве. Интересно, что одной из причин этого Чичерин считал «господство журналистики, которая знание и труд заменяет задором и верхоглядством». Воодушевление, связанное с началом реформ, постепенно угасло. Жизнь вошла в обыденную колею, и всё погрузилось в преследование мелких целей, в занятие житейскими дрязгами или в погоню за материальным благосостоянием.
  Какой же выход предлагает Чичерин? Ведь ситуация сложная: и верхи не могу, и низы не могут. Он пишет, что люди, удалённые от власти, имеют перед бюрократией то преимущество, что они лучше знают свою страну и ближе к сердцу принимают его интересы, но им, кроме широкого образования, недостаёт и опытности в государственных делах, а без опытности невозможно принять на себя роль руководителя. Тем не менее обратиться к обществу необходимо. Поскольку правительство само по себе не в состоянии им руководить, если собственные его орудия износились, то это единственный исход из невыносимого положения. Но обратиться к обществу следует не с тем, чтобы почерпать из него несуществующую в нём мудрость, а с тем, чтобы воспитать его к политической жизни, создав для него такие условия, при которых возможно правильное политическое развитие. Надобно вырвать его из тесной сферы мелких практических интересов, открыть ему более широкое поприще и поднять его уровень, поставив его лицом к лицу с высшими интересами отечества. Одним словом, надобно создать орган, в котором могла бы вырабатываться общественная мысль и общественная воля. Таким образом, Чичерин предлагает власти самой воспитывать и готовить некоторых представителей общества, которые со временем, смогут достойно и с умом управлять государством. Для этого нужно создать некоторый орган. Но нет необходимости, чтобы таким органом был непременно парламент, облеченный политическими правами, поскольку цель заключается единственно в установлении живой связи между правительством и обществом для совокупного отпора разлагающим элементам и для внесения порядка в российскую землю.
  Для той конкретной ситуации Чичерин ввести выборных от дворянства и земства в Государственный совет с правом совещательного голоса. Конечно, для конституционной жизни подобное учреждение было бы недостаточно; но русский народ получит в нем именно то, что ему нужно. Здесь впервые правительство и общество будут соединены не внешним только, официальным путем, а органически. Пагубное для русской жизни разобщение прекратится; органы правительства и земли, стоя лицом к лицу и совместно обсуждая общие дела, будут знать и понимать друг друга. Правительство не будет уже чувствовать себя бессильным в своем одиночестве; собрав вокруг себя все охранительные элементы страны, оно может смело вступить в борьбу с крамолой. Здесь только и является возможность разумного руководства. В таком лишь учреждении могут вырабатываться и люди, способные отвечать современным потребностям. У всех народов, вышедших из-под бюрократической опеки, одна парламентская жизнь в состоянии дать государственных деятелей, умеющих направлять свободное общество. Здесь люди воспитываются уже не в канцелярской рутине; они приучаются иметь дело с самостоятельными силами и заменять подземные интриги явной борьбой мнений. Здесь невозможно оказывать пренебрежение к существенным интересам отечества; они тут налицо, и надобно с ними считаться. Без сомнения, парламентское большинство может часто ошибаться в понимании этих интересов. Здесь важно не столько решение вопросов тем или иным большинством, сколько создание среды, в которой могут действовать люди и которая одна в состоянии развить в них государственные способности, пригодные к порядку, основанному на свободе.
  Как человек, не любящий конфронтаций, Чичерин подчёркивал, что участие части общества в деятельности Государственного совета сможет удовлетворить разом и консерваторов, и либералов. Последним дорога форма как выражение зарождающейся политической свободы; первые же убеждены, что в эту форму земля вольет здоровое содержание. Рассеянные и разобщенные ныне охранительные силы страны найдут себе средоточие и приобретут подобающий им вес. А кто жил внутри России, тому известно, что охранительные элементы имеют в ней громадный перевес над остальными. Только господствующая у нас умственная неурядица и слабость правительства придают значение противообщественным стремлениям, в которых сбитая с пути молодежь видит выражение передовых идей и будущность человечества. В выборных от дворянства и земства эти стремления не найдут себе отголоска. Единственная опасность заключается в том, чтобы стекающиеся к центру представители не поддались веющему в столице либеральному ветру. Дело правительства принять против этого меры. Либерализму придет свой черед, когда успокоятся умы и водворится порядок.
  Таким образом, по мнению Чичерина, политическое состояние России в 80-е годы было неустойчивым, правительство слабо контролировало общественную жизнь и не могло ею управлять. Сам Чичерин конкретных мер для исправления ситуации предложить не мог. Предложенное им включение представителей общественности в работу Государственного совета позволяла готовить кадры на будущий период, но текущие проблемы решить не могло. Он видел опасность для страны в распространении социалистических идей, но не знал, как остановить этот процесс.  

Спор Энгельса и Ткачёва о сроках революции

В начале 60-х годов XIX века на первый план в России стало выходить поколение шестидесятников, которое выработалась под влиянием общественных условий, непосредственно предшествовавших крепостной реформе. В основном это были разночинцы, настроенные на решительные и скорые изменения, на революцию. Одним из них бы Пётр Никитич Ткачёв (1844-1886), которого Бердяев назвал замечательнейшим теоретиком революции в 70-е годы и считал, что он более, чем кто-либо, должен был признан предшественником Ленина.

Ткачёв был сторонником народнической идеологии, весьма распространённой на рубеже 60-70-х годов среди демократически настроенных интеллигентов. Среди народников сложилось два направления: либеральное и революционное. Революционное, в свою очередь, делилось на три части: бунтарское, основанное Бакуниным; пропагандистское, основанное Лавровым и заговорщическое, основанное Ткачёвым. Народничество было самым влиятельным мировоззрением в 60-80-х годах XIX века. Пётр Бернгардович Струве дал следующее определение народничества: «Теория самобытного экономического развития России или просто вера в такое развитие составляет сущность того направления, представителем которого, несмотря на все различия во взглядах, несмотря на те или иные проблемы, можно объединить под общим именем народничества» («Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России»).

Как и Герцен, Ткачёв полагал, что у России — особый путь, и свой, специфический характер грядущей революции, к которой нельзя применять принципы марксизма. Большевики впоследствии реализовали идеи Ткачёва. Строго говоря, марксизм-ленинизм — это нечто другое, чем марксизм, и мы таскали портреты Маркса на первомайских демонстрациях исключительно для того, чтобы доказать самим себе, что мы не одиноки и с нами весь европейский пролетариат.

Ткачёв с юных лет жил романтической, революционной жизнью: «Я не знал другого общества, кроме общества юношей, то, увлекавшихся студенческими сходками, то, таинственно конспирирующих; то, устраивающих воскресные школы и читальни; то, заводящих артели и коммуны, то, опять хватающихся за народное образование, за идею сближения с народом, и опять и опять конспирирующих; я всегда был с ними и среди них - всегда, когда только меня не отделяли от них толстые стены каземата Петропавловской крепости» («Задачи революционной пропаганды в России». За свою деятельность он сидел в тюрьме, но не долго, после был выслан в Великие Луки, а затем эмигрировал. За границей издавал журнал «Набат» с просто поэтическим девизом: «Теперь или очень не скоро, быть может, никогда!». Ткачёв был убеждён, что революционер всегда должен считать себя в праве призывать народ к восстанию, и не ждёт, пока ход исторических событий укажет момент революции, он выбирает его сам, что он признаёт народ всегда готовым к революции. Сам Ткачёв полагал, что в России уже сложились благоприятные условия для революции, но нельзя надеяться на их слишком долгое существование, поскольку страна, хотя и медленно, двигалась по пути экономического развития. Главная надежда у Ткачёва была на крестьянскую общину, но «община уже начинает разлагаться; правительство употребляет все усилия, чтобы уничтожить и разорить её в конец; в среде крестьянства вырабатывается класс кулаков, покупщиков и съемщиков крестьянских и помещичьих земель - мужицкая аристократия. Свободный переход поземельной собственности из рук в руки, с каждым днём встречает всё меньше и меньше препятствий, расширение земельного кредита, развитие денежных операций с каждым днём становятся все значительнее. Помещики volens nolens [хочешь не хочешь] поставлены в необходимость вводить усовершенствования в системе сельского хозяйства. А прогресс сельского хозяйства идёт обыкновенно рука об руку с развитием туземной фабричной промышленности, с развитием городской жизни. Таким образом, у нас уже существуют в данный момент все условия для образования, с одной стороны, весьма сильного консервативного класса крестьян-землевладельцев и фермеров, с другой денежной, торговой, промышленной, капиталистической буржуазии. А по мере того, как классы эти будут образовываться и укрепляться, положение народа неизбежно будет ухудшаться, и шансы на успех насильственного переворота становиться все более и более проблематическими. Вот почему мы не можем ждать. Вот почему мы утверждаем, что революция в России настоятельно необходима, и необходима именно в настоящее время; мы не допускаем никаких отсрочек, никакого промедления. Теперь или очень нескоро, быть может, никогда! Теперь обстоятельства за нас, через 10, 20 лет они будут против нас» (в той же статье). Нетерпение — вот характерная черта радикальной молодёжи 70-х годов XIX, революцию они хотели делать немедленно.

Ткачёв считал, что всякий народ, задавленный произволом, измученный эксплуататорами, скованный по рукам и по ногам железными цепями экономического рабства, в силу самых условий своей социальной среды есть революционер; он всегда может и хочет сделать революцию, он всегда готов к ней. «Теперь не до длинных сборов, - писал он, - не до вечных приготовлений. Пусть каждый наскоро соберет свои пожитки и спешит отправиться в путь. Вопрос что делать? нас не должен больше занимать. Он уже давно решён. Делать революцию. Как? Как кто может и умеет». У Ткачёва не получилось совершить революцию, но получилось у большевиков. Однако те как раз воспользовались его идеями. Помните легендарные фразы «сначала надо ввязаться в серьёзный бой, а там уже видно будет», «промедление смерти подобно». Если бы Энгельс дожил до ленинских времён, от точно так же как с Ткачёвым, спорил бы с Лениным, а тот бы объяснял, что никто не понимает российской специфики.

Некоторое время Ткачёв сотрудничал с журналом «Вперёд», который редактировал один из идеологов народничества Пётр Лаврович Лавров (1823-1900). В одной из статей, написанных Лавровым, было сказано: «Обрадуем наших читателей и другой вестью того же рода. С нами, в наших рядах, находится и наш известный литератор Петр Никитич Ткачёв». Статья попалась на глаза Энгельсу, который критически относился к взглядам Ткачёва и в своё время высмеял в одной из своих статей и самого Ткачёва и его брошюру «Задачи революционной пропаганды в России». О самом Ткачёве Энгельс употреблял такие фразы: «характеризует его как зелёного, на редкость незрелого гимназиста», «более или менее экзальтированный юнец», «докучливо нагромождая бесконечно повторяемые бакунистские фразы» и много чего в таком же духе. К России вообще Энгельс относился без особого уважения и употребляет такие выражения: «у нас, на европейском Западе, всем этим ребячествам положили бы конец простым ответом», «но у наших русских так просто дело не делается».

Ткачёву, как говорится, за державу было обидно и он «господину Энгельсу» написал открытое письмо. Ему показалось, что Энгельс плохо знал Россию, что он и высказал уже в первых строках: «При писании этих статей вами [то есть Энгельсом] руководило, вообще говоря, похвальное желание прежде всего выяснить... стремления русских революционеров, а затем также дать этим последним некоторые советы и практические указания, которые, по вашему мнению, больше всего отвечают их интересам. Что за прекрасная цель! Но для достижения прекрасных целей, к несчастью, недостаточно одной доброй воли, нужно обладать ещё и некоторыми познаниями. А эти немногие познания у вас отсутствуют, и потому ваши поучительные уроки должны в нас, русских, вызвать такое же чувство, какое вы сами, наверное, испытали бы, если бы какому-нибудь китайцу или японцу, который случайно изучил немецкий язык, но который при этом никогда в Германии не бывал и за литературой её не следил, пришла бы вдруг в голову оригинальная мысль поучать с высоты своего китайского или японского величия немецких революционеров о том, что им надо делать и от чего им следует отказаться. Но изречения китайца были бы только очень смешны и совершенно безвредны; совсем иначе обстоит дело с вашими. Они не только в высшей степени смешны, они могут также принести большой вред, ибо вы рисуете нас, представителей русской социал-революционной партии за границей, наши стремления и нашу литературу в самых неблагоприятных для нас красках перед германским рабочим миром, который, будучи сам в недостаточной степени с нами знаком, по необходимости должен верить словам человека, говорящего в тоне самоуверенного авторитета, тем более, что этот человек считается у них известной величиной». Не все люди считают, что мы должна учиться у Запада, и эти строки напоминают о России после 1991 года, когда у власти волею случая оказались малоопытные люди, которые во всём слушались западных учителей. Наше возбуждение, наше воодушевление после падения власти КПСС приняло направление, определённое ветром, дувшим с Запада, и принесло нас на мель.

Как и многие в России, Ткачёв считал, что положение России совсем исключительное, оно не имеет ничего общего с положением какой-либо страны Западной Европы. Потому хотя русские революционеры и согласны с основными социалистическими принципами европейской рабочей партии, но не могут быть в то же время быть солидарными с её тактикой: «По меньшей мере с той фракцией, во главе которой стоят господа Маркс и Энгельс в вопросах, касающихся исключительно практического осуществления этих принципов и революционной борьбы за них». Примечательно, что Ткачёв пишет не о немецкой или французской рабочих партиях, а о европейской. Уже в XIX веке Европа пыталась объединится хотя бы на базе социалистических идей. Рабочее движение было общеевропейским, и Россия должна была быть частью этого движения, при том, что руководство было в Европе. Ткачёв считал, что Россия страна особенная и потому идеи Маркса и Энгельса ей мало подходят. Ленин во многом был согласен с Ткачёвым, поэтому, поскольку оба основоположника к началу XX века уже умерли, он вовсю на них ссылался, но делал по-своему.


  Для России, полагал Ткачёв, требуется совершенно особенная революционная программа, которая должна отличаться от германской, поскольку и социально-политические условия в Германии отличаются от российских. Вы не понимаете этого, пишет Энгельсу Ткачёв, вы не в состоянии воспринять русскую точку зрения и, тем не менее, вы отваживаетесь выносить нам приговоры и давать нам советы.
  Далее текст не менее дерзкий, учитывая вес Энгельса в европейском социализме: «Если бы можно было предположить, что эта смелость и невежество не предназначены для дискредитирования русской революционной эмиграции в общем или что немецкая публика будет в состоянии проверить ваши данные, то я бы не занял вашего внимания моим письмом. К сожалению, этих предположений сделать нельзя, и потому я считаю своей обязанностью прийти на помощь вашему невежеству, чтобы несколько обуздать вашу дерзость». «Невежество Энгельса» потом вспоминали многие деятели социалистического движения. Письмо Ткачёва было опубликовано в 1874 году, и он описывает в нём политическое состояние России через десять примерно лет после начала реформ. Он отмечает, что в России нет ни одного из тех революционных средств борьбы, которые имеет в своём распоряжении Европа вообще и Германия в частности. Нет городского пролетариата, нет свободы печати, нет представительных собраний, то есть того, что давало бы надежду объединить когда-либо невежественные массы трудящихся в дисциплинированный союз рабочих, которые сознавали бы вполне как своё положение, так и средства для улучшения его. Издание рабочей литературы если бы она даже и было возможно, то в этом не было бы особого проку, так как огромное большинство народа не умеет читать. Ткачёв обращается к Энгельсу: «Вы должны будете согласиться, милостивый государь, что, при наличии подобных условий, мечтать о пересадке Интернациональной рабочей ассоциации на русскую почву было бы более чем ребячеством».
  Но возможна ли победа революции в России в таких условиях? Ткачёв в этом не сомневается, поскольку имелся ряд благоприятных обстоятельств, которых не было в Европе. Какие же это обстоятельства? В России нет городского пролетариата, но нет и буржуазии: власть капитала находится ещё только в зародыше. Между угнетённым народом и давящим его деспотизмом государства нет среднего класса, и русским рабочим предстоит борьба лишь с политической властью. А бороться с властью, убеждён Ткачёв, несравненно проще, чем с буржуазией. Но почему, он Энгельсу не объясняет.
  Что касается готовности самого народа, то здесь ситуация для революции благоприятна. Хотя крестьяне невежественны, но зато они в большинстве своём (особенно в северных, центральных, северо- и юго-восточных частях России) проникнуты принципами общинного владения. Крестьянин сам по себе, считает Ткачёв, коммунист по инстинкту и по традиции. «Идея коллективной собственности так крепко срослась со всем миросозерцанием русского народа, что теперь, когда правительство начинает понимать, что идея эта несовместима с принципами «благоустроенного» общества, и во имя этих принципов хочет ввести в народное сознание и народную жизнь идею частной собственности, то оно может достигнуть этого лишь при помощи штыков и нагайки. Поэтому русский народ, несмотря на свое невежество, стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Западной Европы, хотя последние и образованнее его».
  Итак, народ готов к социализму, но он неграмотен, и кто его поведёт? Ткачёв анализирует остальные слои общества: «Наши высшие классы (дворянство и купечество) не образуют никакой силы ни экономической (они слишком бедны для этого), ни политической (они слишком не развиты и чересчур привыкли доверять во всем мудрости полиции). Наше духовенство совсем не имеет значения ни в народе, ни вне его. Наше государство только издали производит впечатление мощи. На самом же деле его сила только кажущаяся, воображаемая. Оно не имеет никаких корней в экономической жизни народа, оно не воплощает в себе интересов какого-либо сословия. Оно одинаково давит все общественные классы, и все они одинаково ненавидят его. Они терпят государство, они, по-видимому, выносят его варварский деспотизм с полным равнодушием. Но это терпение, это равнодушие не должно вводить вас в заблуждение. Они являются лишь продуктом обмана: общество создало себе иллюзию российской государственной мощи и находится под очарованием этой иллюзии».
  Поведёт народ к революции интеллигенция. И хотя, как признаёт Ткачёв, интеллигентская революционная партия мала количественно, но зато она и не преследует других идеалов, кроме социалистических, а её враги, пожалуй, ещё более бессильна, чем она, и это их бессилие приходит на помощь её (партии) слабости. Но почему одни сильнее, другие слабее — Ткачёв не объясняет.
  Революцию можно устроить без больших усилий: «Для этого требуется очень мало: 2-3 военных поражения, одновременное восстание крестьян в нескольких губерниях, открытое восстание в столице в мирное время, и то очарование, под которым еще в некоторой степени находятся средние и высшие общественные классы, моментально исчезнет, и правительство останется в одиночестве, всеми покинутое». Военное поражение — важный, а может быть и главный пункт для революционеров. Поражение резко ослабляет правительство, доверие народа к нему падает, революционная ситуация становится благоприятнее. Ещё во время Крымской войны перед некоторой частью интеллигенции встала проблема, как относиться к поражению России. Казалось бы очевидно, что относиться надо с горечью, поскольку речь шла не о внешних победах, а о защите родного края. Положение русских людей, которые ясно видели внутреннее состояние отечества, было в то время трагическое. Русское сердце не могло не биться при рассказах о подвигах севастопольских героев. Но, с другой стороны, нельзя было не видеть, что победа могла только вести к упрочнению того порядка вещей, который не давал стране развиваться, к торжеству того бездушного деспотизма, который беспощадно давил всякую мысль и всякое просвещение, уничтожал всякие благородные стремления и всякую независимость. Находясь в таком раздвоении, Грановский писал в одном письме, что он хотел бы пойти в ополчение, не затем, чтобы желать победы России, а затем, чтобы за неё умереть. Многие понимали, что поражение в Крымской войне при всей тяжести потерь оказалось в итоге благом для страны, поскольку доказало неизбежность коренных преобразований, которые и произошли, обеспечив России быстрый прогресс в интеллектуальной и экономической жизни.
  Ткачёв полагал, что революция в России имеет больше шансов на победу, чем в Европе, где государство является реальной силой. Оно воплощает в себе вполне конкретные экономические интересы, и весь порядок буржуазного режима укрепляет его. И пока этот режим не уничтожить, государство победить невозможно. В России — другая ситуация: действующая общественная форма обязана своим существованием государству, которое держится только на полиции и армии; государству, висящему так сказать, в воздухе; государству которое не имеет ничего общего с существующим социальным строем и корни которого находятся в прошлом, а не в настоящем.
  Ткачёв отмечает, что в отличии от Европы в России проблематична открытая борьба против существующего порядка вещей, поскольку действующие законы не дают возможности вести пропаганду на легальной почве. Невозможна, также и тайная организация рабочих в одном или нескольких социально-революционных обществах, поскольку огромное большинство «наших рабочих являются землевладельцами, и, как таковые, они не пролетарии (как в Англии), а собственники. Они расчленены в небольшие общины, которые совершенно изолированы друг от друга; никакие общие интересы их друг с другом не связывают, и они привыкли разрешать интересующие их вопросы с узкой, местной точки зрения. Кроме того, в истории русских трудящихся классов не существует никаких прецедентов для образования подобных союзов». Обращаясь к Энгельсу, Ткачёв пишет: «Рабочие объединения на Западе являются продуктом исторической, а не логической необходимости. Интернационал создали не вы и не ваши друзья, а создала его история; его первые зародыши коренятся ещё в средневековье; он является неизбежным последствием всех профессиональных, кооперативных, забастовочных, кредитных и других союзов и ассоциаций, в которые давно уже объединились массы европейского пролетариата (конечно, главным образом в городах) и следы которых вы напрасно ищете в России».
  Что невозможно — это понятно, а что же возможно в России? Здесь Ткачёв описывает две системы взглядов в социалистическом движении. Одна часть революционеров, наиболее умеренная и наименее практическая, считает, что в настоящее время в России ещё нет достаточно сильных революционных элементов; что эти элементы должны быть ещё созданы, и притом путём развития в народе сознания его прав и потребностей, путем разъяснения ему его идеалов и средств к их осуществлению. Это течение полагает, что когда народ поймет, каким образом и за что он должен бороться, он сам объединится в революционные союзы наподобие западноевропейских рабочих союзов и что эти союзы образуют ту всемогущую революционную силу, перед которой рассыплется в прах старый прогнивший мир.
  О другой группе, о своих единомышленниках Ткачёв пишет следующее: «Другая фракция революционеров придерживается совершенно иной программы. Эта фракция убеждена, что умеренные революционеры поставили себе цели, которые, по вышеизложенным причинам, не являются ни практичными, ни выполнимыми, и что, пока мы будем гнаться за недостижимым, наши враги соберутся с силами, наша нарождающаяся буржуазия может тем временем в достаточной степени окрепнуть, чтобы стать непоколебимой опорой правительства. Эта группа убеждена, что настоящий исторический период является наиболее благоприятным для осуществления социальной революции и что на её пути нет в настоящее время никаких затруднений; нужно только одновременно в нескольких местностях России пробудить то накопившееся чувство горечи и недовольства, которое, всегда кипит в груди нашего народа. А раз это чувство будет одновременно вызвано сразу во многих местах, то объединение революционных сил придёт само собой, и борьба, которая возникнет между правительством и восставшим народом, должна будет кончиться благоприятно для народного дела. Но прочный и неразрушимый союз между протестующими общинами может быть создан у нас не народным сознанием, а одновременным революционным протестом. Исходя из этой точки зрения, партия последовательных революционеров, которая может с полным правом быть названа партией действия, считает, с одной стороны, своей обязанностью прямой призыв народа к восстанию против существующей власти, с другой - внесение в свои ряды той дисциплины и организации, которые могли бы служить верным залогом одновременности этого восстания, по крайней мере в некоторых губерниях. Такова программа, правда, лишь в общих чертах, самой деятельной и интеллигентной части наших революционеров».
  Не один Ткачёв был убеждён, что в России власть не имеет опоры в народе. Так считали многие, в том числе и либерал Чичерин. В России исторически сложилась странное государственное взаимодействие: есть народ, и есть царь-батюшка, который о народе заботится и которому народ верит. Между народом и царём есть необходимая прослойка, всякие бояре и чиновники, которых народ не любит, считая их ворами и причиной российских бед. Это и есть самодержавие. Если царь правит мудро, то и народу хорошо, а если царь по своим качествам не соответствует своему предназначению, то народ страдает. Эта связка была всегда: народ-царь, народ — Генеральный секретарь, народ — президент. В 1917 году после отречения императора эта связка разрушилась, и страна погрузилась в хаос. Царя уже не было, а власти - министрам и депутатам Государственной думы народ не доверял никогда: ни тогда, ни сейчас.
  Как ни странно, но Запад тоже признаёт эту связку народ-царь как постоянную российскую особенность. Поскольку политики на Западе (именно политики, не народ) спят и видят, как бы лишить Россию независимости и поставить подконтрольное правительство, то главное для них — свергнуть действующего президента - Путина, или дождаться, когда он сам уйдёт. Тогда, полагают они, будет другой руководитель, лояльный Западу. Народ в свои расчёты они не принимают, главное — убрать вождя. Но ведь в конце 80-х и в 90-х годах ХХ века Россией руководили дружественные Западу руководители, но страна жила плохо, людям это не нравилось, и в итоге на долгий срок президентом стал человек, который при всех российских проблемах народу понятен, и ему доверяют. Роль российского народа за границей не понимают, потому в отношении России делают ошибки, вследствие чего отношения между нами всегда недружелюбные.
  Возвращаясь к идеям Ткачёва следует отметить, что он говорит о наличии группы революционеров, которые возглавят восстание невежественных масс. Но Ткачёв, как впрочем и все остальные революционеры, не имел программы, что делать после революции. Ведь если старую власть свергнуть, возникает вопрос: кто же будет управлять государством? Ну, очевидно, та группа людей, которая революцию и организовала. Но ведь у них ведь никакого управленческого опыта нет. Следовательно, страна погрузится в хаос, что, как известно, и произошло после захвата власти большевиками. Однако Ткачёв считал, что не стоит придавать слишком большого значения тем вопросам, которые, не имеют прямого отношения к практической революционной деятельности в настоящем. То есть вопросам, касающихся устройства возможно наилучшего порядка вещей в будущем и практических средств применения его в жизни после того, как революция совершит свою разрушительную миссию. «Настоящее должно теперь приковывать к себе всё наше внимание: нам некогда, нам не до того чтобы вперять свои взоры в будущее...Мы знаем только, что каково бы ни было это будущее, оно не может быть хуже настоящего...Избавиться от разбойничьей руки, сжавшей нам горло, вот единственный насущный вопрос, который должен поглощать всё наше внимание. Перед этим вопросом вопросы будущего стушовываются, отходят на задний план» («Задачи революционной пропаганды в России»).
  Таким образом, для осуществления революции, согласно воззрениям Ткачёва, нужно, чтобы народ был недоволен властью, власть не имела надёжной опоры и имелась группа решительно настроенных энергичных людей. Тогда всё можно сделать, как говорится, без забот и хлопот. У самого Ткачёва ничего не вышло, но сорок лет спустя эти идеи реализовал Ленин.
  В 1874—1875 годах Энгельс написал серию статей под общим названием «Эмигрантская литература», посвященной анализу новых тенденций в европейском рабочем и демократическом движении. Статьи публиковались по мере написания. В одной из статей он раскритиковал статью Ткачёва «Задачи революционной пропаганды в России». В другой ответил на адресованное ему Ткачёвым открытое письмо. Вторая статья была написана по совету Маркса, который, ознакомившись с письмом Ткачёва изданного в виде брошюры, передал его Энгельсу, сделав на обложке следующую надпись: «Берись за дело, но в насмешливом тоне. Это так глупо, что и Бакунин мог приложить руку. Петр Ткачёв прежде всего хочет показать читателю, что ты обходишься с ним как со своим противником, и поэтому измышляет всевозможные несуществующие спорные пункты». Вся переписка представляет собой большой практический интерес, поскольку посвящена вопросу о сроках революции в России и её характере: буржуазной и социалистической. Реальные события в октябре 1917 года проходили по сценарию Ткачёва.
  Отвечая Ткачёву на его рассуждения о необходимости литературной пропаганды, Энгельс пишет: «Когда хочешь заниматься такой пропагандой, когда хочешь вербовать себе единомышленников, — тогда одних декламации мало: приходится заняться обоснованием и, стало быть, подходить к вопросу теоретически, то есть в конечном счёте научно». Маркс и Энгельс были теоретиками и пытались научно обосновать неизбежность смены одной общественной формации другой, следствием чего и явилось их утверждение, что после того, как капитализм достигнет своего развития, он сменится следующим этапом — коммунизмом. Обоснованность и научность — вот был конёк Маркса и Энгельса, Ткачёв же хотел без долгих рассуждений практически осуществить революцию. Но Маркс с Энгельсом уже пережили неудачность такого подхода в революционных событиях в ряде стран Европы в 1848 году и затем в Испании в 1873 году, где пытались сделать революцию, основываясь на идеях Бакунина (идейного противника Маркса с Энгельсом).
  Энгельсу было досадно, что его обвинили в невежестве (посмотрите на его портрет — воплощение солидности и основательности), поэтому он приводит данные о социальном положении в России, чтобы показать, что у него всё под контролем. В России примерно половина земель принадлежала крестьянам (статья писалась в 1875 году), остальная - дворянам, но дворянские земли были лучше качеством. Крестьяне со своей половины платили в год 195 миллионов рублей земельного налога, дворяне—13 миллионов. Поэтому Энгельс считал ошибочным утверждение Ткачёва о том, что у правительства нет опоры в обществе, поскольку очевидно, что русское дворянство крайне заинтересовано в существовании такого государства. Энгельс подробно описывал бедственное положение крестьян, которых все обдирают как липку, и все эти обдиратели также заинтересованы в сохранении государственной системы. Распространившееся в обществе ростовщичество и спекуляции Энгельс относит к паразитизму, но уже капиталистическому: «Крупная буржуазия Петербурга, Москвы, Одессы, развившаяся с неслыханной быстротой за последние десять лет, в особенности благодаря строительству железных дорог, и задетая последним кризисом самым живейшим образом, все эти экспортеры зерна, пеньки, льна и сала, все дела которых целиком строятся на нищете крестьян, вся русская крупная промышленность, существующая только благодаря пожалованным ей государством покровительственным пошлинам, — разве все эти влиятельные и быстро растущие элементы населения не заинтересованы в существовании русского государства? Нечего уж и говорить о бесчисленной армии чиновников, наводняющей и обворовывающей Россию и образующей там настоящее сословие. И когда после этого господин Ткачёв уверяет нас, что русское государство «не имеет никаких корней в экономической жизни народа, не воплощает в себе интересов какого-либо сословия», что оно «висит в воздухе», то нам начинает казаться, что не русское государство, а скорее сам господин Ткачёв висит в воздухе».
  Что касается революционности русского крестьянства, то этого, по мнению Энгельса, и вовсе не наблюдается: «Русский народ, этот «революционер по инстинкту», устраивал, правда, бесчисленные разрозненные крестьянские восстания против дворянства и против отдельных чиновников, но против царя — никогда». Таким образом, Энгельс убеждён, что Ткачёв переоценивает революционность крестьянства и недооценивает силу правительства.
  В чём Энгельс соглашается с Ткачёвым, так это в существовании революционной ситуации: «Россия, несомненно, находится накануне революции. Финансы расстроены до последней степени. Налоговый пресс отказывается служить... Администрация давно развращена до мозга костей; чиновники живут больше воровством, взятками и вымогательством, чем своим жалованьем. Все сельскохозяйственное производство — наиболее важное в России — приведено в полный беспорядок выкупом 1861 года; крупному землевладению не хватает рабочей силы, крестьянам не хватает земли, они придавлены налогами, обобраны ростовщиками; сельскохозяйственная продукция из года в год сокращается».
  По мнению Энгельса, движущие силы да и сам ход революции будут иными, чем думал Ткачёв и он продолжает свою оценку революционной ситуации в России: «Всё это в целом сдерживается с большим трудом и лишь внешним образом посредством такого азиатского деспотизма, о произволе которого мы на Западе даже не можем составить себе никакого представления, деспотизма, который не только с каждым днем вступает во все более вопиющее противоречие со взглядами просвещённых классов, в особенности со взглядами быстро растущей столичной буржуазии... При этом среди концентрирующихся в столице более просвещённых слоёв нации укрепляется сознание, что такое положение невыносимо, что близок переворот, но в то же время возникает и иллюзия, будто этот переворот можно направить в спокойное конституционное русло. Здесь сочетаются все условия революции; эту революцию начнут высшие классы столицы, может быть даже само правительство, но крестьяне развернут её дальше и быстро выведут за пределы первого конституционного фазиса; эта революция будет иметь величайшее значение для всей Европы хотя бы потому, что она одним ударом уничтожит последний, всё ещё нетронутый резерв всей европейской реакции».

Дежавю — это психическое состояние, при котором человек ощущает, что он уже был когда-то в подобной ситуации. Когда читаешь, что пишет Энгельс в своей статье, кажется, что написанное уже встречалось. Примерно так пишут западные газеты о современной России, только вместо крестьян теперь говорят то о народе в целом, то о молодёжи в частности. А так — всё есть: и деспотизм, и произвол, и столичная буржуазия, ну и непременно «последний, всё ещё нетронутый резерв всей европейской реакции», то есть «путинская Россия».

Энгельс объясняет, в чём разница идей Ткачёва и марксизма. Ткачёв хочет свергнуть самодержавие, полагая что главное, дать освобождение всем угнетённым массам. Марксизм же предполагает как цель создание бесклассового общества: «Переворот, к которому стремится современный социализм, состоит, коротко говоря, в победе пролетариата над буржуазией и в создании новой организации общества путем уничтожения всяких классовых различий. Для этого необходимо наличие не только пролетариата, который совершит этот переворот, но также и буржуазии, в руках которой общественные производительные силы достигают такого развития, когда становится возможным окончательное уничтожение классовых различий. У дикарей и у полудикарей часто тоже нет никаких классовых различий, и через такое состояние прошел каждый народ. Восстанавливать его снова нам и в голову не может прийти уже по одному тому, что из этого состояния, с развитием общественных производительных сил, необходимо возникают классовые различия. Только на известной, даже для наших современных условий очень высокой, ступени развития общественных производительных сил, становится возможным поднять производство до такого уровня, чтобы отмена классовых различий стала действительным прогрессом, чтобы она была прочной и не повлекла за собой застоя или даже упадка в общественном способе производства. Но такой степени развития производительные силы достигли лишь в руках буржуазии. Следовательно, буржуазия и с этой стороны является таким же необходимым предварительным условием социалистической революции, как и сам пролетариат. Поэтому человек, способный утверждать, что эту революцию легче провести в такой стране, где хотя нет пролетариата, но зато нет и буржуазии, доказывает лишь то, что ему нужно учиться еще азбуке социализма».

Заканчивает свою статью о Ткачёве Энгельс весьма точным замечанием о сроках возможной революции: «Революция эта несомненно приближается. Только два события могли бы надолго отсрочить её: удачная война против Турции или Австрии, для чего нужны деньги и надежные союзники, либо же… преждевременная попытка восстания, которая снова загонит имущие классы в объятия правительства». Революция была отсрочена более, чем на сорок лет, поскольку была и удачная война против Турции, и преждевременная попытка восстания в форме убийства императора.

 

Запад есть Запад, Восток есть Восток, и нам не сойтись никогда.

 

Вопрос об политической ориентации России обсуждается уже не одно столетие. Россия — это Восток или Запад? Здесь деление простое: если Россия не Запад, а точнее — не Европа, то, следовательно, она — Восток. Даже если говорят, что Россия — нечто особенное, то всё равно — Восток. Потому, что не Запад. Вот если спрашивают: Россия — это Европа или Азия, то тогда мы говорим, что мы не Европа, то есть не Германия, Франция, Чехия и так далее, но мы и не Азия, то есть не Китай, Япония, Индия. Мы рядом с Европой и рядом с Азией, и потому — Евразия. А что такое Восток? Восток, который имеют в виду, когда его противополагают Западу, есть преемственность азиатских культур, идущих непрерывно от шумерской древности до современного ислама. Древние греки боролись с ним, как с Персией, побеждали его, но и отступали перед ним, пока, в эпоху Византии, не подчинились ему. Западное средневековье сражалось с Востоком и училось у него в лице арабов. Русь создавалась на окраинах двух культурных миров: Востока и Запада. Если она утверждала своё своеобразие, то чаще всего подразумевала под ним своё православно-византийское наследие, но последнее тоже было сложным. Византийское православие было, конечно, восточным христианством, но прежде всего оно было христианством; кроме того, с этим христианством связана значительная доля греко-римской традиции. Религия и эта традиция роднили Русь с христианским Западом даже тогда, когда она не хотела и слышать об этом родстве, что в прежние, что в нынешние времена.

Отношение к Западу в чисто человеческом отношении, то есть к живущим там людям, является предметом бесконечных споров. Здесь, конечно, преобладает эмоциональная сторона. Подавляющее большинство жителей России никак не контактирует с иностранцами. Восприятие других народов у нас, как впрочем и в других странах, формируется из книг, фильмов, газет, телевидения, радио, интернета, рассказов очевидцев, сплетен и устойчивых стереотипов. Отношение других стран к нашей определяется политиками, которые принимают решения, ведущие к хорошим или плохим отношениям Запада с Россией.

Если смотреть ретроспективно, восприятие России со стороны Запада, и прежде всего Европы, было большей частью негативным. Европейцы до сих пор не причисляют нас к своей заповедной семье, несмотря на все наши усилия примкнуть к ней. Наша история совершалась отдельно; мы не разделяли с Европой ни её судеб, ни её развития. Европа так интеллектуально сильна, что непременно производит на нас огромное влияние, но покорить до конца она нас никогда не может, так как мы составляем хотя молодой, но самобытный тип.

Европейским католикам, а затем и протестантам, православное русское государство представлялось еретическим, исповедующим неправильную веру. Иностранцы, приезжавшие в Россию в допетровское время, видели более низкий уровень бытовой культуры, отсутствие науки, живописи, музыки, театра, которые в ту пору быстро развивались в Европе. Поэтому о русских складывалось впечатление как о менее цивилизованном, полуварварском народе. После реформ Петра европейское просвещение и культура если и проникли в Россию, то только в Петербург и в ограниченной мере в некоторые губернские города. После событий в России в 1917 году Европа опасалась России, поскольку та имела намерение перенести социалистические преобразования на Запад, что неизбежно привело бы к изменению государственного строя в тех государствах. После Второй мировой войны эти страхи усилились из-за огромной советской военной мощи. После распада Советского Союза к России некоторое время относились без особого внимания, но когда она восстановилась после экономического упадка и вернула должную боеспособность своей армии, на Запад вернулись все страхи и предубеждения, которые были в отношении России все последние столетия. Нет оснований сомневаться в том, что взаимоотношения России и Запада всегда будут настороженными, с постоянными периодами улучшения и ухудшения, и никогда не будут дружественными.

Вот характерное описание взаимоотношений России и Запада, составленное ещё в XIX веке: «В Европе стали много говорить и писать о России. Оно и неудивительно: у нас так много говорят и пишут о Европе, что европейцам хоть из вежливости следовало заняться Россией.... И сколько во всём этом вздора, сколько невежества! Какая путаница в понятиях и даже в словах, какая бесстыдная ложь, какая наглая злоба! Поневоле родится чувство досады, поневоле спрашиваешь: на чём основана такая злость, чем мы её заслужили? Вспомнишь, как того-то мы спасли от неизбежной гибели; как другого, порабощённого, мы подняли, укрепили; как третьего, победив, мы спасли от мщения и так далее. Досада нам позволительна; но досада скоро сменяется другим, лучшим чувством — грустью истинной и сердечной. В нас живёт желание человеческого сочувствия; в нас беспрестанно говорит тёплое участие к судьбе нашей иноземной братии, к её страданьям, так же как к её успехам; к её надеждам, так же как к её славе. И на это сочувствие, и на это дружеское стремление мы никогда не находим ответа: ни разу слова любви и братства, почти ни разу слова правды и беспристрастия. Всегда один отзыв — насмешка и ругательство; всегда одно чувство — смешение страха с презрением. Не того желал бы человек от человека. Трудно объяснить эти враждебные чувства в западных народах, которые развили у себя столько семян добра и подвинули так далёко человечество по путям разумного просвещения... Странно, что Россия одна имеет как будто бы привилегию пробуждать худшие чувства европейского сердца. Кажется, у нас и кровь индоевропейская, как и у наших западных соседей, и кожа индоевропейская (а кожа, как известно, дело великой важности, совершенно изменяющее все нравственные отношения людей друг с другом), и язык индоевропейский, да еще какой! самый чистейший и чуть-чуть не индийский; а всё-таки мы своим соседям не братья. Недоброжелательство к нам других народов, очевидно, основывается на двух причинах: на глубоком сознании различия во всех началах духовного и общественного развития России и Западной Европы и на невольной досаде перед этой самостоятельной силой, которая потребовала и взяла все права равенства в обществе европейских народов. Отказать нам в наших правах они не могут: мы для этого слишком сильны; но и признать наши права заслуженными они также не могут». Эти слова совершенно точно описывают современное отношение Европы к нашей стране, а ведь это цитата из статьи философа, историка и писателя Алексея Степановича Хомякова (1804-1860) «Мнение иностранцев о России», написанной ещё в 1845 году. Более 170 лет прошло, а ничего не изменилось в отношении к нам со стороны европейцев. И нет никаких причин надеяться, что оно когда-нибудь изменится.

 

В XXI столетии ведущую роль в возбуждении одних народов против других стали играть средства массовой информации. Журналисты часто выходят за рамки простого освещения событий и предоставления проверенной информации. Они стремятся формировать общественное мнение, получая за это деньги от правительств или от владельцев своих изданий. Влияние прессы — проблема довольно старая. О ней, в частности, писал ещё Чичерин в 1881 году в записке «Задачи нового царствования»: «В настоящее время руководителем общественного мнения становится всякий фельетонист, владеющий несколько бойким пером и умеющий посредством скандалов и задора привлечь к себе внимание публики. Тут не нужны ни знание, ни ум, ни даже талант: достаточно бесстыдства, которое в газетной полемике всегда возьмет верх среди общества, не привыкшего к тонкому анализу и оценке мысли».

Почему нынешние западные журналисты столь предвзято относятся к России? Ведь их задача — беспристрастно описывать события. Но если почитать европейские, американские и канадские газеты, то можно встретить откровенную неправду. В другом случае может описываться какой-нибудь один неприятный факт, а негатив переносится на всю российскую политическую систему или на характер всего народа. Предвзятость светится чуть ли не из каждой статьи, в которой упоминается Россия.

Но ведь журналист не должен быть ни демократ, ни либерал, ни француз, ни британец; он не должен принадлежать ни к какой политической партии, ни к какой философской системе; он должен быть просто журналист. Создаётся впечатление, что западный журналист в России — это не журналист, а человек какой-то особой профессии.

Многие люди, особенно социалистического образа мыслей, рассматривают западную журналистику, особенно американскую, как нечто, управляемое кучкой толстосумов или корпораций с целью воздействия на массы, для того чтобы подтолкнуть людей к определённым политическим взглядам. Но это не является основной мотивацией владельцев газет. Они, прежде всего, стремятся дать населению то, чего оно хочет, чтобы на этом заработать побольше прибыли.

В США считается, что демократическая партия более либеральная, а республиканская — более консервативная. Газеты и интернет-издания также бывают с либеральным или консервативным уклонам. В ходе одного исследования специалисты проанализировали вэб-сайты, где находятся оцифрованные архивы 433 американских газет. Они искали ответ на вопрос: почему одни публикации демонстрируют сдвиг влево, а другие — вправо? При этом сосредоточились на одном ключевом факторе: политические настроения в том или ином регионе. Анализ показал, что если регион либеральный, то и доминирующая газета, скорее всего, будет либеральной. Если же он более консервативен, то основная часть газет там будет также консервативной. То есть, факты свидетельствуют, что газеты склонны давать своим читателям то, чего они хотят. Такое предположение можно было сделать и изначально, но теперь это ещё и подтверждено экспериментально.

Следовательно, если жители какой-либо страны положительно относятся к другой стране, то и газеты будут о ней писать также более доброжелательно. И, соответственно, наоборот. Если западный обыватель настроен против России, то и западные журналисты будут предоставлять ему информацию в соответствующем ключе. Обыватель, читая такую газету, будет ещё больше убеждаться в справедливости своих страхов перед русскими. Это — как заколдованный круг, из которого нет выхода.

Основным источником информации о российской жизни для Запада являются журналисты. Но вот откуда они черпают свои сведения? Они пребывают, главным образом, в обеих российских столицах и в крупных городах. Встречаются, в основном, с небольшой частью общества, которая числит себя за интеллигенцию и оппозицию, и относится с неприязнью к российскому правительству, к российской жизни, к простому народу. Такой выбор иностранных журналистов понятен. На Западе считают, что в России нет свободы слова, оппозиционерам трудно высказать своё мнение, и долг западных газет и телевидения дать таким людям возможность высказать свои взгляды. Западные журналисты полагают, также, что большинство населения не любит особенно размышлять о справедливости российской жизни и верят государственным средствам массовой информации, которые, по убеждению Запада, говорят не всю правду. Предполагается, что только образованная и критически мыслящая часть интеллигенции имеет своё мнение, вот это мнение и нужно донести как западному обывателю, так и российскому. Поэтому иностранные журналисты общаются, преимущественно, с оппозиционерами, настроенными на западные ценности, и пребывают в иллюзии, что в России много недовольных политическим режимом, который, вследствие этого, не сегодня-завтра рухнет. Такой оппозиционный человек беседует с иностранцем и говорит: «Да, я знаю, что я человек порядочный, я вполне верю вашим словам, но знали бы вы какого стоило мне труда сделаться таким, каким вы меня видите, из какой глубины я вырос, из какого народа я вышел!». Современный российский оппозиционер-западник есть человек, презрительно относящийся к началам и элементам русской народной жизни, видящий в русском народе только грубую и косную массу, которую нужно цивилизовать при помощи средств, целиком заимствованных из Европы или США, и вылепить из него, как из послушной глины, нечто, напоминающее или англичанина, или немца или американца.

Заранее настроенные негативно по отношению к нашей стране, журналисты, приехав в Россию, ищут подтверждения своим предубеждениям, находят их и тем самым утверждаются в своём первоначальном мнении. Представьте себе: вы рассказываете какую-то небылицу. Она кажется другим интересной, её передают ещё кому-то, те — далее, и в итоге вы слышите, как все говорят об этом, а раз все говорят, то и вы сами начинаете в это верить.

Некоторые из особенно недовольных своей духовной жизнью покидают отечество, и находясь за его пределами, рассказывают всем об ужасах российской политической жизни и мечтают, что когда-нибудь Россия сама по себе превратится в подобие Запада. О таких людях, которые были во все времена, Хомяков писал ещё почти два столетия назад: «Часто видим людей русских и, разумеется, принадлежащих к высшему образованию, которые без всякой необходимости оставляют Россию и делаются постоянными жителями чужих краев. Правда, таких выходцев осуждают, и осуждают даже очень строго. Мне кажется, они заслуживают более сожаления, чем осуждения: отечества человек не бросит без необходимости и не изменит ему без сильной страсти; но никакая страсть не движет нашими равнодушными выходцами. Можно сказать, что они не бросают отечества или, лучше, что у них никогда отечества не было. Ведь отечество находится не в географии. Это не та земля, на которой мы живём и родились и которая в географических картах обводится зелёной или жёлтой краской. Отечество также не условная вещь. Это не та земля, к которой я приписан, даже не та, которою я пользуюсь и которая мне давала с детства такие-то или такие-то права и такие-то или такие-то привилегии. Это та страна и тот народ, создавший страну, с которыми срослась вся моя жизнь, всё мое духовное существование, вся целость моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан всеми жилами сердца и от которого оторваться не могу, чтобы сердце не изошло кровью и не высохло» («Мнение русских об иностранцах»).

Хомяков отмечал в той же статье: «Точно так же должно признаться, что англичане, часто весьма образованные, выказывают неожиданное невежество на счёт многих вещей в чужих землях и в жизни других народов; это особенно заметно, когда дело доходит до России». Честно говоря, они и сейчас выказывают такое же невежество. Чтобы убедиться в этом, достаточно почитать современные британские газеты.

Значительную часть своего времени иностранные журналисты проводят в своей профессиональной среде, обмениваясь добытыми сведениями. Вот ещё один отрывок из той же статьи Хомякова: «Нередко нас посещают путешественники, снабжающие Европу сведениями о России. Кто побудет месяц, кто три, кто (хотя это очень редко) почти год, и всякий, возвратясь, спешит нас оценить и словесно, и печатно. Иной пожил, может быть, более года, даже и несколько годов, и, разумеется, слова такого оценщика уже внушают бесконечное уважение и доверенность. А где же пробыл он во всё это время? По всей вероятности, в каком-нибудь тесном кружке таких же иностранцев, как он сам. Что видел? Вероятно, один какой-нибудь приморский город, а произносит он свой приговор, как будто бы ему известна вдоль и поперек вся наша бесконечная, вся наша разнообразная Русь. К этому надобно еще прибавить, что почти ни один из этих европейских писателей не знал даже русского языка, не только народного, но и литературного, и, следовательно, не имел никакой возможности оценить смысл явлений современных так, как они представляются в глазах самого народа; и тогда можно будет судить, как жалки, как ничтожны бы были данные, на которых основываются все эти приговоры, если бы действительно они не основывались на другой данной, извиняющей отчасти опрометчивость иностранных писателей, — именно на собственных наших показаниях о себе». Всё сказанное вполне соответствует нашей действительности. Многим журналистам в России даже и не нужно знать русский язык, поскольку прозападно настроенные лица, с которыми они общаются, владеют английским языком. Некоторые люди убеждены, что человек, который говорит по-английски, образованнее того, кто говорит только по-русски. Запад во многом создаёт представление о России, основываясь, как писал Хомяков, «на собственных наших показаниях о себе». Но собеседники иностранных работников диктофона и клавиатуры отражают мнение лишь нескольких процентов населения страны. Потому взгляды и мнения большинства россиян проходят мимо западных журналистов, и, следовательно, их информация не является полностью достоверной.

 

Наше представление о Западе и людях, его населяющих, также может быть сильно искажённым. Здесь мы часто наблюдаем две крайности: восторженная и неприязненная. Многие люди, побывав в Европе, считают тамошних жителей исключительно доброжелательными и хорошо к нам относящимся. Но надо отметить, что туристы имеют дело, в основном, с обслуживающим персоналом, приветливость для которых являются частью профессии. Если наш соотечественник, спросив кое-как на улице как пройти к такому-то месту у случайного прохожего, получит с вежливой улыбкой указание рукой нужного направления, так он уже и умиляется приветливостью местных жителей. Как правило, человек, попав в другую страну, не понимает, да и не может понять её жизни. Он смотрит на неё, но живет сам по себе, сам для себя; он проходит по чужому обществу, но он не член того общества; он двигается между народами, но не принадлежит ни к одному. К тому же надобно прибавить ещё другое замечание: нравственное достоинство человека проявляется только в обществе, а общество есть не то собрание людей, которое нас случайно окружает, а то, с которым мы живём заодно. Конечно, в благоустройстве и удобстве жизни западные соседи превосходят нас, поэтому благоговение, с которым русский ходит и ездит по Европе, очень понятно.

Но есть у нас люди и с другим отношением к иностранцам с Запада. Зная из телевидения о кознях западных политиков против отечества, они испытывают неприязнь ко всем, кто живёт западнее Украины и Белоруссии. Поскольку нас на Западе без устали ругают, то и мы занимаемся тем же в ответ. Наше телевидение ежедневно показывает ожесточённые беседы политиков, политических экспертов, а также тех, кто так себя называет, на единственную тему: как плох Запад вообще и отдельные страны в частности. В этой негативной атмосфере трудно остаться объективным. Но по ту сторону, надо признать, занимаются тем же самым. Это взаимное охаивание было вчера, есть сегодня и будет завтра. Нет никаких оснований полагать, что ситуация когда-нибудь изменится.

Как же нам относится к европейцам? Русскому человеку обидно встречать вражду там, где хотелось бы встретить чувство братской любви. Но чего нет, того нет и не будет. Полной любви и братства мы ожидать от них не можем, но вправе могли бы рассчитывать на уважение. Приходится признать, что наши взгляды на мир заметно отличаются, и так будет, возможно, очень долгое время, а возможно и всегда. Мы — разные люди. Но независимо от их отношения к нам, неразумно бы было не ценить того множества полезных знаний, которые мы уже взяли и ещё возьмём из неутомимых трудов западного мира, а пользоваться этими знаниями и говорить о них с неблагодарным пренебрежением было бы ещё и нечестно.

Западные деятели о России в средние века

Если посмотреть на историю наших отношений с Европой, всегда ли они были напряжёнными? Вовсе нет. Начнём с того, что было время, когда мы с западными народами почти не соприкасались, так что и поводов для вражды не было. В XVII веке восточная граница европейского мира проходила на востоке Польши. В течение нескольких веков Русь жила общей жизнью, хотя несколько и разделённой религиозно, с восточной окраиной католического мира. Польша, Венгрия, Чехия, Германия, скандинавские страны далеко не всегда были врагами, но часто - союзниками, а то и родичами русских князей — особенно на юго-западе в Галиче и на северо-запад в Новгороде.

Но для запада Европы Россия была краем света. Георг Тектандер фон дер Ябель, которого членом посольства, отправленного императором Рудольфом II в 1602 году в Персию, позже составил отчёт, который был опубликован под названием: «Путешествие в Персию через Московию». Читать отчёт крайне интересно, особенно если сравнить, как пишет современная западная печать. Отношение к России, как к дикой стране нисколько не изменилось. Вот Георг пересёк границу Европы: «И так, мы отправились отсюда [из Вильно] на Москву и прибыли в город, выстроенный весь из дерева, называемый Минском, принадлежащий также полякам, и коего жители народ до того злодейский, преступный и необузданный, что нельзя и выразить. Тамошний начальник или староста велел нас расспросить, откуда мы и куда направляемся; получив в ответ от моего господина, что он Посол от Римского Императора к Великому Князю Московскому, он стал смеяться и издеваться над нами, говоря: неужели же Римский Император не может иметь другом, какого либо иного, более значительного властелина, чем московита». Таким образом, сам по себе народ, русский, — злодейский и необузданный, а староста, естественно — поляк, с презрением отзывается о российском государе. Да и сейчас такое же отношение и к народу и к правительству России.

Из Орши Георг и посольство направились в первый русский город — пограничный Смоленск: «Утром рано, когда мы захотели двинуться дальше, пошел такой дождь и вместе с ним снег, как редко бывает. И не смотря на такую ненастную погоду нам пришлось ехать далее, хотя, впрочем, начиная с сего места и вплоть до Москвы, путешествие крайне затруднительно, даже и в хорошую погоду, по причине плохого состояния дорог и гатей, которых насчитывается более шестисот, длиною, в иных местах, более мили, и весьма расстроенных. За сим, 19 октября, мы прибыли в Смоленск...представляющий собою большой, широко раскинувшийся город, выстроенный из дерева. Он лишь шесть лет, как окружен каменною стеною, весьма богат жителями и лежит на реке Днепре, которая делит город на две части. Он некогда принадлежал короне польской [Смоленск — старинный русский город], и уступлен московитам во времена польского короля Стефана Батория, дабы упрочить мир между поляками и московитами». Встречавших его русских Георг описывает довольно скупо: «сей народ от природы склонен ко лжи, обману и всякого рода порокам». А больше о них и сказать нечего. Однако Георг, как все европейцы, справедлив, и хорошо отзывается о русских, когда говорит о снабжении водкой и закусками: «Засим мы 9-го ноября, с Божьей помощью, около 2-х часов пополудни, благополучно прибыли в Москву. В одной миле от неё мы были встречены большою толпою знатных московитов, которые провели нас до нашей квартиры, где всё было великолепно устроено и прибрано, и откуда нам, ни под каким видом, не позволяли выходить куда-либо, ни осматривать город вообще, но держали под караулом [иностранцы прибыли из мест, где свирепствовала чума]. Всё, что нам было нужно купить, или что вообще нами требовалось, всё это приносилось к нам на квартиру. Что касается пищи и пития, то ежедневно, приставленные к нам, люди приносили нам в изобилии от великого князя, мёд, пиво, водку, мясо, хлеб, масло, яйца, кур и другие необходимые припасы, и мы жили ничего не платя, на полном содержании так, что не нуждались ни в чём».

Москва послу понравилась: «Что же, впрочем, касается города Москвы, то он очень велик и чрезвычайно многолюден. В нём могут уместиться, как нам сообщали, до 5000000 человек [это, он, конечно, преувеличил, в начале XVII века население Москвы не превышало 50 тысяч человек], и его почти нельзя сравнить ни с каким немецким городом. Он имеет в окружности четыре немецких мили и состоит из трех частей: первая окружена прочною деревянного стеною с укреплении, вышиною до 15 локтей, и река Москва, от которой и город получил свое название, делит её, в двух местах, на две части. Вторая, средний город, имеет довольно крепкую каменную стену; третью составляет королевский Замок [Кремль], стоящий в самом центре и окруженный особою стеною и глубоким водяным рвом. В этом городе находится 1500 церквей и монастырей, в том числе два великолепных храма при королевском замке, в которых с издревле хоронятся московские великие князья, с 7-ю башнями и прекрасными, густо позолоченными куполами, стоющими несколько тонн [так в русском переводе; тонна = 2000 фунтов, фунт = 410 граммов; таким образом тонна = 820 кг] золота и великолепными, большими колоколами, из которых один далеко превосходит, по величине и звуку, тот, что находится в Ерфурте. На площади, у ворот замка, стоят две громадные пушки, в которых легко можно поместиться человеку. Дома же и постройки все вообще, большею частью деревянные и безобразны и стоят не в ряд, как у нас; комнаты обыкновенно снабжены печами без труб и в окнах нет стёкол».

Вне столицы Россия предстала перед Георгом как практически безжизненная земля: «Что касается, далее, устройства поверхности и качества почвы сей страны, Московии, то большая часть её представляет дикую пустыню, покрытую кустарником и топкими болотами с гатями...Зимою там страшно холодно, и выпадает глубокий снег. Плодов всякого рода и винограда там очень мало, кроме яблок в городе Москве, разведённых там одним немцем, но и те довольно редки...Вообще же эта страна велика и пространна; она тянется вместе с землями Татар, Черемисов и Ногайцев, которых московиты отчасти подчинили себе, почти на 550 немецких миль в длину, до Каспийского или Гирканского моря, а в ширину до гор Гордийских [Кавказ], но мало возделывается, и городов в ней немного; большей частью всё это — пустыня, так что на расстоянии 20 или 30, а у Ногайцев даже и 300 миль, не встретишь ни одного города или села, кроме трёх пограничных укреплений, воздвигнутых московитами в ногайской земле при реке Волге для отражения татар».

О самом населении России иноземный посол отзывается крайне негативно: «Относительно вероисповедания и богослужения московитов, я скажу, что, насколько мне удалось узнать о сём, они считают себя и тех, кто придерживается с ними одной веры, самыми настоящими и лучшими христианами; нас же они не признают вовсе за христиан, а называют прямо погаными, то есть язычниками. А между тем, они такие сластолюбцы, безбожники, обманщики и лжецы, что нельзя и описать, в чём мы достаточно убедились, прожив среди них полгода. На мой взгляд, едва ли найдется где в свете другая страна, где бы господствовал такой разврат и бесстыдство. Насколько я мог заметить, они ни во что не ставят десять заповедей и слегка наказывают нарушающих их. Убийца, или другой какой преступник, наказывается за свое злодеяние заключением в тюрьму на два, или на три года. Отбыв это наказание, он становится ещё худшим, нежели был раньше...

Богатые и знатные люди держат своих жён взаперти в особых комнатах, откуда им редко дозволяется выходить. Если кто придет к мужу, то жена не смеет показаться ему, хотя бы то был родной брат мужа; ещё менее смеет она вступить в разговор с чужим человеком. Они содержатся в заключении, точно птицы в клетке.

Своих покойников они хоронят с многими обрядами, громким воем и плачем, для чего они употребляют малых ребятишек, которые бегут за покойником, и чем громче и больше они кричат, тем пышнее и почетнее считаются у них похороны.

Что же касается далее их нравов и обычаев, то в еде и питье они подобны скотам, грубы и неприличны. Едят обыкновенно без тарелок и ножей, хватают кушанья прямо руками. Для питья они употребляют большею частью мёд и водку. Они — крайне коварны и корыстолюбивы, хотя, не взирая на то, считают себя самыми настоящими христианами и не терпят того, чтобы им предпочли какой либо другой народ».

Напомним, что это писал член посольства императора Священной Римской империи, и ему верили безоговорочно. Именно таким и представляли русский народ европейцы. Другие иностранцы, посещавшие нашу страну, писали примерно в том же духе.

Вот ещё пример. Английский дипломат, выпускник Кембриджского университета (то есть учёный) Джайлс Флетчер в 1591 году издал книгу «О государстве Русском» о своём путешествии в нашу страну. Русские цари у него, например, выходцы из Венгрии: «Царский дом в России имеет прозвание «Белый», которое (как предполагают) происходит от королей венгерских, и это кажется тем вероятнее, что короли венгерские некуда действительно так назывались, как пишут Бонфиний и другие историки этой страны. Именно в 1059 году упоминается об одном Беле, который наследовал брату своему Андрею, обратившему венгров в христианскую веру». Царь Иван Грозный, по утверждению Флетчера, якобы говорил какому-то англичанину: «Я не русский, предки мои германцы (русские полагают, что венгры составляют часть германского народа, тогда как они происходят от гуннов, занявших насильно ту часть Паннонии, которая теперь называется Венгрией)».

Дальше английский дипломат и учёный рассказывает, что дом Белы раздобыл себе важное Владимирское княжество: «Каким образом цари присвоили себе княжество Владимирское (первый шаг к расширению России) - посредством ли завоевания, через брак или другими какими способами, я не мог узнать с достоверностью. Но всем известно и все помнят [англичанин не знает русской истории, но смело употребляет термин «всем известно»; так же в наши времена поступают и британские политики и журналисты], что с приобретением этого небольшого княжества... дом Белы распространился и сделался властителем всей страны».

Своей системы правления, по мнению учёного дипломата, Россия не выработала, потому заимствует чужую: «Образ правления у них весьма похож на турецкий, которому они, по-видимому, стараются подражать, сколько возможно по положению своей страны и по мере своих способностей в делах политических».

Сама по себе система правления — чисто варварская, и всё, что у кого имеется, забирает себе царь: «Правление у них чисто тираническое: все его действия клонятся к пользе и выгодам одного царя и, сверх того, самым явным и варварским...Оба класса, и дворяне и простолюдины, в отношении к своему имуществу являются не чем иным, как хранителями царских доходов, потому что всё нажитое ими рано или поздно переходит в царские сундуки».

Когда же выпускник Кембриджа начинает описывать обычаи русского народа, то можно только смеяться, удивляться и гадать, где этот учёный был: в России или на Луне. О русских людях, заселивших и обустроивших огромную территорию, он пишет: «В основном они вялы и недеятельны, что, как можно полагать, происходит частью от климата и сонливости, возбуждаемой зимним холодом, частью же от пищи, которая состоит преимущественно из кореньев, лука, чеснока, капусты и подобных овощей, производящих дурные соки; они едят их и без всего, и с другими кушаньями».

Русские люди, по наблюдениям британского дипломата, что говорится, не просыхают: «Стол у них более чем странен. Приступая к еде, они обыкновенно выпивают чарку, или небольшую чашку, водки (называемой русским вином), потом ничего не пьют до конца трапезы, но тут уже напиваются вдоволь и все вместе, целуя друг друга при каждом глотке, так что после обеда с ними нельзя ни о чем говорить, и все отправляются на скамьи, чтобы соснуть, имея обыкновение отдыхать после обеда, как и ночью. Если наготовлено много разного кушанья, то подают сперва печенья (ибо жареного они употребляют мало), а потом похлёбки. Напиваться допьяна каждый день всю неделю у них дело весьма обыкновенное. Главный напиток их мёд, а люди победнее пьют воду и жидкий напиток, называемый квасом, который (как мы сказали) есть не что иное, как вода, заквашенная с небольшой примесью солода».

Если читать дальше, то у вас, как говорится, глаза на лоб полезут. Оказывается, кроме повального пьянства у русских второе основное занятие — сидеть в бане: «Из-за такой пищи они могли бы часто болеть, но они ходят два или три раза в неделю в баню, которая им служит вместо всяких лекарств. Всю зиму и большую часть лета топят они свои печи, устроенные подобно банным печам в Германии, и полати их так нагревают дом, что иностранцу сначала, наверное, не понравится. Эти две крайности, особенно зимой (жар внутри домов и стужа на дворе), вместе с пищей придают им тёмный, болезненный цвет лица, потому что кожа от холода и жара изменяется и морщинится, особенно у женщин, у которых цвет лица большей частью гораздо хуже, чем у мужчин. По моему мнению, это происходит оттого, что они постоянно сидят в жарких покоях, занимаются топкой бань и печей и часто парятся».

КРАМСКОЙ НЕИЗВЕСТНАЯ
Неизвестная. Художник Иван Крамской. 1883 г.
Государственная Третьяковская галерея.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок.

То есть никакой медицины нет, даже травами никто не лечится. Русские женщины, по мистеру Флетчеру, просто уродливы: «Женщины, стараясь скрыть дурной цвет лица, белятся и румянятся так много, что каждый может заметить. Однако там никто не обращает на это внимания, потому что таков у них обычай, который не только нравится мужьям, но даже сами они позволяют своим женам и дочерям покупать белила и румяна для крашения лица и радуются, что из страшных женщин они превращаются в красивых кукол. От краски морщится кожа, и они становятся ещё безобразнее, когда её смоют».

Вот таким формировался образ России в глазах Запада, образ неприятный. Русские земли были далеко, европеец никогда в них не бывал, знания черпал из таких книг, которым безоговорочно верил, полагая, что не станут же врать западные дипломаты. И с детства он знал, что русские — злобные и убогие варвары. Люди с таким мнением рождались и умирали. Западный обыватель не испытывал злобы к далёким обитателям русских равнин, но опасался этих варваров. Также и сейчас, какой-нибудь британский или немецкий журналист, придерживающийся принципа: о России только плохо или никак, он ведь не от природной злобности так пишет. Он не пишет о России ничего хорошего, поскольку с детства выучил, что ничего хорошего в России нет и быть не может.

Каждый народ в понимании чужой жизни невольно ограничивается примерами своего собственного уклада жизни. Когда он не видит в других народах тех принципов, которые являются для него привычной нормой поведения, то считает такие народы стоящими вне его цивилизации.

На неприглядных описаниях России воспитываются не только простые обыватели, но и западная интеллигенция. Например, отрывки из отчёта Георга Тектандера приводит в третьем томе своей монографии «Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV-XVIII вв.» один из крупнейших французских историков Фернан Бродель (1902-1985). Надо признать, что рассуждения императорского посла о гнусности нравов московитов он в своей книге не приводит, но он же это читал, и в правдивость слов немца верил, раз его цитировал.

Когда наш российский обыватель, читает в новостях или политических обзорах, что пишут иностранцы о нашей стране, то вначале удивляется этому вранью, а потом уже испытывает недоверие ко всем этим государствам, которые без каких-либо веских оснований столь неприязненно к нам относятся. Такие взаимоотношения тянутся уже столетия, и нет никаких оснований полагать, что они когда-нибудь изменятся.

Западная пресса о России в наши дни

И в наше время иностранцы из Европы, побывав в России, сочиняют о ней всякие небылицы, не стесняясь очевидной лжи. Вот характерный пример.

В начале января 2019 года польское интернет-издание Wirtualna Polska опубликовало интервью с писателем Мачеем Строиньским (Maciej Stroiński), который 16 лет назад (то есть, по-видимому, в 2002 или 2003 году) проехал больше 12 тысяч километров от Москвы до Магадана и описал свои впечатления в недавно изданной книге «Это русский стиль». Писатель напоминает, что умом Россию не понять: «Очень часто говорят, что Россия — не страна, а состояние ума. «Русский стиль» — это образ жизни и мышления россиян, который мы не можем понять, осмыслить или принять». Он с сожалением пишет, что большинство людей хорошо отзывается о президенте России, но «к счастью, мы познакомились и с такими людьми, которые отзывались о руководстве своей страны с меньшим энтузиазмом или высказывались о нём критично». Вот оно, западное счастье: найти хоть одного, кто против Путина.

Наша страна, по впечатлениям автора, полна страха и тревоги: «В России сосуществуют два мира. Первый — чиновничий, государственный, бездушный, а второй — это мир обывателя, который упорно трудится, чтобы заработать на кусок хлеба. Простые люди более открыты, хотя порой (в особенности представители среднего и старшего поколения) они бывают сдержанными и напуганными...С одной стороны мы увидели силу, которой обладают государственные служащие, а с другой — бессилие простых людей, знающих, что в этом столкновении они находятся на заведомо проигрышной позиции».

Интересным наблюдением делится пан Мачей об отсутствии в России дорог (и это в 2002 году): «На огромных пространствах России прокладывать дороги не столько сложно, сколько бессмысленно: дожди, снегопады или паводок всё равно их разрушат. Дорога сама по себе останется, но проехать по ней будет нереально. Грузовики там пройти ещё могут, но если им не повезет с погодой, они рискуют застрять на несколько недель, ведь асфальта на этих дорогах нет».

О сфере туризма у пана Мачея остались также жуткие впечатления: «В Вашей книге Вы пишите об отсутствии гостиниц, старых катерах, переделанных в прогулочные суда. — Мы были там 16 лет назад, в России в сфере туризма за это время сменилась эпоха...Насколько я знаю, россияне взялись за ум. Появилась гостиница, а между ржавыми катерами, изображающими пассажирские корабли, стоят теперь нормальные лодки, которые возят туристов и даже прилично выглядят». Белый человек с Запада отметил, что туземцы, то есть россияне, «взялись за ум».

Пан Мачей не чурается и откровенного вранья: «На одной из станций на запасном пути стоял состав, загруженный танками, было написано, что они едут в Афганистан. Глядя на эту картину, мы констатировали, что участие России в этой войне бессмысленно, жаль ребят, которые там гибнут. Наш попутчик Андрей неправильно нас понял, решив, что мы относимся к сторонникам жесткой политики. Он начал говорить, что Путин — прекрасный лидер, но в этом вопросе он слишком мягок. «Если бы он сбросил пару бомб, то смог бы закрыть тему», — объяснял Андрей». Но ведь известно, что войска из Афганистана мы вывели ещё в 1988 году, а польский автор в 2002 году пишет об эшелоне танков, который идёт в эту страну (может быть, он имел в виду Чечню, но в польском оригинале интервью ясно написано: Afganistan). А вы можете себе представить воинский эшелон, на котором крупными буквами написано, куда он едет? Не говоря уже о том, что военную технику всегда маскируют при перевозках.

Ещё один пример просто удивительного вранья из современной западной прессы. Корреспондентка Лиззи Сакс (Lizzy Saxe) в номере от 14 февраля 2019 года в журнале «Форбс» («Forbes») опубликовала статью на безобидную, казалось бы, тему о лимонах. На одной из конференций по инвестированию она пообщалась с «Гарольдом Эдвардсом (Harold Edwards) из гигантской, удивительной компании «Лимонейра» (Limoneira), занимающейся с 1893 года выращиванием лимонов и других цитрусовых в Калифорнии». Гарольд сообщил ей, что россияне потребляют гораздо больше лимонов на душу населения, чем во многих других странах мира. Ему стало любопытно, не потому ли это, что они пьют много водки или потому, что они — большие любители чая? Он начал выяснять и обнаружил, что на самом деле ответ не имеет прямого отношения к этим случаям. Оказывается, что лимоны в России не растут. Для их выращивания там слишком холодно, и приходится покупать их очень далеко. Поэтому этот кислый желтый цитрусовый дорого стоит. Настолько дорого, что «богатым русским очень нравится включать лимоны в число элементов своего образа жизни. Это служит показателем того, что у них есть средства, чтобы позволить себе их покупать. Это называется престижным продуктом», — рассказал Гарольд.

В России лимоны потребляют во всех слоях общества уже не одно столетия. В 2018 году лимоны продавались в любом продовольственном магазине по цене 90-120 рублей за килограмм, то есть немного дороже, чем яблоки. Один лимон стоил 10-15 рублей. Это — самый заурядный продукт, который покупают все слои населения, даже самые бедные, поскольку в России очень популярен чай с лимоном. Удивительно, что эту очевидную «липу» про лимоны, как признак богатства в России, рассказанную крупным лимонным специалистом из Калифорнии, опубликовало одно из наиболее авторитетных и известных экономических печатных изданий в мире. Какова тогда цена тому, что оно пишет, и, в частности, его знаменитому списку самых богатых людей?

Историк и политический деятель Павел Николаевич Милюков (1859-1943), лидер партии кадетов и министр иностранных дел Временного правительства, вспоминал о своём первом приезде в США и первом общении с тамошней прессой: «При высадке в Нью-Йорке я был поражён другой чертой американской культуры, правда, касавшейся её внешнего темпа: «rush», как принято говорить в Америке. Репортёры, являющиеся на пароход раньше высадки, обыкновенно просматривают списки пассажиров и выбирают свои жертвы. На этот раз одной из жертв оказался я. Первый вопрос, кажется, всегда один и тот же: как вам нравится Америка? Кое-как я объяснился. Высадясь на пристани, я первым делом купил газету — и, к своему изумлению, нашёл там свою собственную фотографию и длинное интервью со мной, больше, чем наполовину придуманное репортёром!» («Из тайников моей памяти»).

Врать о России — старая, добрая традиция западной прессы. В 1921 году на X съезде РКП (б), который проходил с 8 по 16 марта, Ленин привёл сводку всякого рода небылиц о Советской власти: «Я вчера получил, по соглашению с товарищем Чичериным, сводку по этому вопросу и думаю, что заслушать её будет всем полезно. Это — сводка по вопросу о кампании лжи по поводу внутреннего положения России. Никогда, — пишет товарищ, подводящий сводку, — ни в какое время не было в западноевропейской печати такой вакханалии лжи и такого массового производства фантастических измышлений о Советской России, как за последние две недели. С начала марта ежедневно вся западноевропейская печать публикует целые потоки фантастических известий о восстаниях в России, о победе контрреволюции, о бегстве Ленина и Троцкого в Крым, о белом флаге на Кремле, о потоках крови на улицах Петрограда и Москвы, о баррикадах там же, о густых толпах рабочих, спускающихся с холмов на Москву для свержения Советской власти, о переходе Будённого на сторону бунтовщиков, о победе контрреволюции в целом ряде русских городов, причём фигурирует то один, то другой город, и в общем было перечислено чуть ли не большинство губернских городов России. Универсальность и планомерность этой кампании показывает, что в этом проявляется какой-то широко задуманный план всех руководящих правительств. 2-го марта Foreign Office [британский МИД] через посредство «Press Association» заявил, что считает публикуемые известия неправдоподобными, а сейчас же после этого Foreign Office от себя опубликовал известие о восстании в Петрограде, о бомбардировке Петрограда кронштадтским флотом и о боях на улицах Москвы. 2 марта все английские газеты публиковали телеграммы о восстаниях в Петрограде и Москве: Ленин и Троцкий бежали в Крым, 14 000 рабочих в Москве требуют учредилки, московский арсенал и Московско-Курский вокзал в руках восставших рабочих, в Петрограде Васильевский Остров целиком в руках восставших. Приведу несколько примеров из радио и телеграмм следующих дней:

3 марта. Клышко телеграфирует из Лондона, что «Reuter» подхватил нелепые слухи о восстании в Питере и усиленно их распространяет.

6 марта. Берлинский корреспондент Мейсон телеграфирует в Нью-Йорк, что рабочие из Америки играют важную роль в петроградской революции, и Чичерин послал по радио приказ генералу Ганецкому о том, чтобы закрыть границу эмигрантам из Америки.

7 марта. Зиновьев бежал в Ораниенбаум. В Москве красная артиллерия обстреливает рабочие кварталы. Петроград отрезан со всех сторон (радио Виганда).

7 марта. Клышко телеграфирует, что, по сведениям из Ревеля [Таллина], баррикады построены на улицах Москвы; газеты публикуют известие из Гельсингфорса [Хельсинки], что Чернигов взят антибольшевистскими войсками.

7 марта. И Петроград и Москва в руках восставших. Восстание в Одессе. Семёнов во главе 25 000 казаков двигается по Сибири. Революционный комитет в Петрограде имеет под своей властью фортификации и флот (сообщения английской радиостанции Польдью).

Науен 7 марта. Фабричные кварталы Петрограда восстали. Антибольшевистское восстание охватило Волынь.

Париж 7 марта. Петроград в руках Революционного комитета. «Matin»сообщает, что, по полученным в Лондоне известиям, белый флаг веет над Кремлём.

Париж 8 марта. Мятежники овладели Красной Горкой. Красноармейские полки взбунтовались в Псковской губернии. Большевики посылают башкир на Петроград.

10 марта Клышко телеграфирует: газеты спрашивают себя, пал ли Петроград или не пал? По известиям из Гельсингфорса, три четверти Петрограда в руках бунтовщиков; Троцкий или — по другим — Зиновьев командует операциями в Тосне или же в Петропавловской крепости; по другим — главнокомандующим назначен Брусилов [царский генерал]; по сведениям из Риги, Петроград взят 9-го за исключением железнодорожных вокзалов, Красная Армия отступила в Гатчину; петроградские стачечники выставляют лозунг «долой Советы и коммунистов». Английское военное министерство заявило, что ещё не известно, соединились ли кронштадтские бунтовщики с петроградскими, но, по его сведениям, Зиновьев находится в Петропавловской крепости, где командует советскими войсками. Из громадного количества ложных измышлений этого времени выбираю примеры: Саратов превратился в самостоятельную антибольшевистскую республику.

Науен 11 марта. В приволжских городах жестокие погромы против коммунистов (там же). В Минской губернии борьба белорусских военных отрядов против Красной Армии (там же).

Париж 15 марта. «Matin» сообщает, что кубанские и донские казаки восстали большими массами.

Науен 14 марта сообщил, что кавалерия Будённого присоединилась к бунтовщикам около Орла. В разное время сообщалось о восстаниях в Пскове, Одессе и других городах». Делегаты съезда хорошо посмеялись.

Стоит ли удивляться, что в сегодняшних западных СМИ каждый день пишут и о скором распаде России, и многотысячных антиправительственных демонстрациях, и о массовых выступлениях молодёжи против государственного устройства. Ничего этого и в помине нет. Западные политики читают эти сказки и принимают на их основе какие-то решения. Понятно, почему жизнь в мире такая неустойчивая.

Секретная записка Маркса о России

Да что говорить о западной прессе с её предвзятостью к России. Есть более интересный пример. Всем известно, что большевики и Советская власть носились с Карлом Марксом, как с писанной торбой. Всё, когда-то сказанное и написанное им, воспринималось, как истина в последней инстанции. Ещё бы, этот великий человек открыл законы общественного развития, он доказал, что коммунизм вот-вот неизбежно сменит капитализм. Труды Маркса переведены на русский язык и издавались в большом количестве. Все труды, но нет, оказывается, что не все. Есть работа Маркса, которая в русской литературе при ссылках на неё указывается как: «Secret Diplomatic History of Eighteenth Century. London. 1899». Эта работа не вошла ни в одно собрание сочинений Маркса на русском языке. И хотя она была переведена ещё в 50-е годы XX века, впервые на русском языке была опубликована под заголовком «Разоблачение дипломатической истории XVIII века» лишь в 1989 году в 1-4 номерах журнала «Вопросы истории».

К написанию статьи Маркс приступил в июне 1856 года. Первоначально она была опубликована в августе 1856 — апреле 1857 годов в лондонском издании газеты «Свободная пресса» («The Free Press»). После смерти Маркса новое издание «Secret Diplomatic...» было подготовлено к печати его дочерью Элеонорой, и вышло в свет в 1899 году в Лондоне под тем же названием. До 1989 года название работы Маркса в советской литературе переводилось как «Секретная дипломатия XVIII века».

Весь текст разделён на пять глав. Более половины содержания составляют различные документы (письма, доклады и памфлеты), касающиеся истории дипломатических отношений между Россией и Англией в XVIII веке. Первые три главы состоят большей частью из цитирований этих документов. Вся глава IV, которая называется «Предварительные замечания по истории русской политики», написана полностью Марксом. В пятой главе он обильно цитирует некий памфлет «Истина есть истина, когда она раскрывается вовремя» («Truth is but truth, as it is timed»).

В конце XVIII Англия вела войну с американскими колониями, а Россия — с Турцией. Маркса интересовал вопрос: когда появился русофильский, как он считал, характер английской дипломатии, который проявился в конце XVIII столетия. «Для выяснения этого вопроса, — пишет он, — мы должны вернуться ко времени Петра Великого, которое, следовательно, и составит главный предмет наших исследований». Маркс приводит некоторые документы, написанные современниками Петра, описывающих опасность русского царя для европейских, и прежде всего протестантских стран, и разные планы, как его остановить. В этих документах выражается, среди прочего, сожаление, что не все осознают серьёзность российской проблемы.

Для того, чтобы лучше понять обоснованность европейских страхов, Маркс считает уместным сделать несколько предварительных замечаний относительно общей истории русской политики. Этому посвящена четвёртая глава.

Начинается она замечанием об отношении к России, которое словно бы написано в наши дни: «Неодолимое влияние России заставало Европу врасплох в различные эпохи, оно пугало народы Запада, ему покорялись как року или оказывали лишь судорожное сопротивление. Но чарам, исходящим от России, сопутствует скептическое отношение к ней, которое постоянно вновь оживает, преследует её, как тень, усиливается вместе с её ростом, примешивает резкие иронические голоса к стонам погибающих народов и издевается над самим её величием, как над театральной позой, принятой, чтобы поразить и обмануть зрителей. Другие империи на заре своего существования встречались с такими же сомнениями, но Россия превратилась в исполина, так и не преодолев их. Она является единственным в истории примером огромной империи, само могущество которой, даже после достижения мировых успехов, всегда скорее принималось на веру, чем признавалось фактом. С начала XVIII столетия и до наших дней ни один из авторов, собирался ли он превозносить или хулить Россию, не считал возможным обойтись без того, чтобы сначала доказать само её существование». Это было написано в середине XIX века, и то, что написанное Марксом справедливо и для XXI века говорит о том, что он ухватил одно из постоянных, находящихся вне времени свойств России — её всегда плохо понимают окружающие народы.

Описывая Русское государство до монгольского нашествия, Маркс сильно принижает его славянский характер: «Если в этот период и нужно признать наличие какого-либо славянского влияния, то это было влияние Новгорода, славянского государства, традиции, политика и стремления которого были настолько противоположны традициям, политике и стремлениям современной России, что последняя смогла утвердить своё существование лишь на его развалинах».

Маркс полагал, что политика первых Рюриковичей была не более и не менее как политика германских варваров, наводнивших Европу. Домонгольский период Маркс называет готическим: «Готический период истории России составляет, в частности, лишь одну из глав истории норманнских завоеваний». Подобно тому как империя Карла Великого предшествует образованию современных Франции, Германии и Италии, так и империя Рюриковичей предшествует образованию Польши, Литвы, прибалтийских поселений, Турции и самой Московии. Согласно этой логике Маркса, Московское царство не является преемником Древнерусское государства. Киевская Русь была не государством, а неким промежуточным состоянием: «Самый факт перемещения русской столицы — Рюрик избрал для неё Новгород, Олег перенес её в Киев, а Святослав пытался утвердить её в Болгарии, — несомненно, доказывает, что завоеватель только нащупывал себе путь и смотрел на Россию лишь как на стоянку, от которой надо двигаться дальше в поисках империи на юге».

Тогда когда же начинается история России, если не с Владимира Святого и Ярослава Мудрого? А с монголов, считает Маркс: «Таким образом, норманнская Россия совершенно сошла со сцены, и те немногие слабые воспоминания, в которых она всё же пережила самоё себя, рассеялись при страшном появлении Чингисхана. Колыбелью Московии было кровавое болото монгольского рабства, а не суровая слава эпохи норманнов. А современная Россия есть не что иное, как преображенная Московия». По Марксу, Киевская Русь исчезла, не оставив никаких следов: ни в психологии народа, ни в обычаях предков, ни в его вере, ни в историческом опыте. В Золотой Орде родилось новое государство и родилось оно в рабстве. Причём, сами же монголы и создавали такое государство: «Чтобы поддерживать междоусобицы русских князей и обеспечить их рабскую покорность, монголы восстановили значение титула великого князя. Борьба между русскими князьями за этот титул была, как пишет современный автор [Маркс не указывает, кого он цитирует], «подлой борьбой, борьбой рабов, главным оружием которых была клевета и которые всегда были готовы доносить друг на друга своим жестоким повелителям; они ссорились из-за пришедшего в упадок престола и могли его достичь только как грабители и отцеубийцы, с руками, полными золота и запятнанными кровью; они осмеливались вступить на престол, лишь пресмыкаясь, и могли удержать его, только стоя на коленях, распростёршись и трепеща под угрозой кривой сабли хана, всегда готового повергнуть к своим ногам эти рабские короны и увенчанные ими головы»». Таким образом, Маркс описывает появление государства в России как государство подлых рабов, какими и были русские, по мнению Маркса, с самого зарождения Московского царства.

Московские князья для Маркса — воплощение аморальности: «Именно в этой постыдной борьбе московская линия князей в конце концов одержала верх». Ещё в школе мы с читаем о собирателе русских земель — Иване Калите, тихом и добродетельном христианине, сумевшим на сорок лет обеспечить Северо-Восточной Руси спокойное развитие. Но у Карла Маркса на этот счёт своё мнение о достоинствах московского князя: «Политика Ивана Калиты состояла попросту в следующем: играя роль гнусного орудия хана и заимствуя, таким образом, его власть, он обращал её против своих соперников — князей и против своих собственных подданных. Для достижения этой цели ему надо было втереться в доверие к татарам, цинично угодничая, совершая частые поездки в Золотую Орду, униженно сватаясь к монгольским княжнам, прикидываясь всецело преданным интересам хана, любыми средствами выполняя его приказания, подло клевеща на своих собственных родичей, совмещая в себе роль татарского палача, льстеца и старшего раба. Он не давал покоя хану, постоянно разоблачая тайные заговоры. Как только тверская линия начинала проявлять некоторое стремление к национальной независимости, он спешил в Орду, чтобы донести об этом. Как только он встречал сопротивление, он прибегал к помощи татар для его подавления. Но недостаточно было только разыгрывать такую роль, чтобы иметь в ней успех, требовалось золото. Лишь постоянный подкуп хана и его вельмож создавал надежную основу для его системы лжи и узурпации. Но каким образом раб мог добыть деньги для подкупа своего господина? Он убедил хана назначить его сборщиком дани во всех русских уделах. Облечённый этими полномочиями, он вымогал деньги под вымышленными предлогами. Те богатства, которые он накопил, угрожая именем татар, он использовал для подкупа их самих. Склонив при помощи подкупа главу русской церкви перенести свою резиденцию из Владимира в Москву, он превратил последнюю в религиозный центр и соединил силу церкви с силой своего престола, сделав таким образом Москву столицей империи. При помощи подкупа он склонял бояр его соперников-князей к измене своим властителям и объединял их вокруг себя. Использовав совместное влияние татар-мусульман, православной церкви и бояр, он объединил удельных князей для крестового похода против самого опасного из них — тверского князя. Затем, наглыми попытками узурпации побудив своих недавних союзников к сопротивлению и войне за их общие интересы, он, вместо того чтобы обнажить меч, поспешил к хану. Снова с помощью подкупа и обмана он добился того, что хан лишил жизни его соперников-родичей, подвергнув их самым жестоким пыткам». Иван Калита для Маркса — подлый человек и раб, потому он и пишет: «Но каким образом раб мог добыть деньги для подкупа своего господина». Откуда Маркс взял, что Калита подкупом уговорил переехать митрополита из Владимира в Москву — Бог знает. В летописях ничего такого не говорится. Очевидно, Маркс решил, что раз Калита — подлый человек, то и с митрополитом он поступил соответствующим образом.

Политику Калиты и его преемников Маркс описывает самым презрительным образом: «Всю его систему можно выразить в нескольких словах: макиавеллизм раба, стремящегося к узурпации власти. Свою собственную слабость — свое рабство — он превратил в главный источник своей силы. Политику, начертанную Иваном I Калитой, проводили и его преемники: они должны были только расширить область её применения. Они следовали ей усердно, непреклонно, шаг за шагом». Что подумает человек, читая эти строки? Что Россия — это подлая страна рабов. Маркс повторяет это раз за разом.

Описав правление Ивана Калиты, Маркс переходит к Ивану III, то есть от князя, который начал строить Московское царство к тому, кто это строительство закончил. В начале своего правления Иван III был ещё данником Орды. А в конце его княжения: «Изумлённая Европа, в начале правления Ивана едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на её восточных границах огромной империи». Здесь Маркс указывает на начало своеобразного отношения Запада к России — изумление перед самим фактом существования этого государства. Естественно, возникает вопрос, как удалось Ивану III совершить такой прорыв. Но раз он русский князь, то у Маркса нет сомнений, то сделано это было каким-нибудь подлым способом: «Был ли он героем? Сами русские историки изображают его заведомым трусом». Сам Маркс русских историков не читал. Как же Русь освободилось по его версии? Всё — просто, татарское чудовище само испустило дух: «Поэтому свержение этого ига казалось больше делом природы, чем рук человеческих». По Марксу, двухсотлетней борьбы русского народа за освобождение и независимость словно и не было. Да и что ждать от такого народа: «С освобождением от иноземного ига дух каждого народа поднимается — у Московии под властью Ивана наблюдается как будто его упадок». Маркс не видит ни в России, ни русском народе ни одной положительной черты.

Некоторые исторические пассажи основоположника нового учения вызывают удивление: «Чтобы восстать против Орды, московиту не надо было изобретать ничего нового, а только подражать самим татарам. Но Иван не восставал. Он смиренно признавал себя рабом Золотой Орды. Через подкупленную татарскую женщину он склонил хана к тому, чтобы тот приказал отозвать из Московии монгольских наместников». На Руси никогда не было монгольских наместников, а история про таинственную татарскую женщину и вовсе чистый вымысел. О могуществе русской державы говорится однозначно: «Могущество было им [Иваном] не завоевано, а украдено». Вот так, и свободу свою мы не завоевали, а украли.

Маркс описывает, как монголы поняли, что их обманывают, и решили наказать Ивана III. Вы думаете, что русские постоянно отбивали ордынские рейды и было противостояние на реке Угре, которое оформило конец власти ханов? Вот версия Маркса: «Иван, содрогаясь при одной мысли о вооруженном столкновении, пытался искать спасения в своей собственной трусости и обезоружить гнев врага, отводя от него объект, на который тот мог бы обрушить свою месть. Его спасло только вмешательство крымских татар, его союзников. Против второго нашествия Орды он для видимости собрал столь превосходящие силы, что одного слуха об их численности было достаточно, чтобы отразить нападение. Во время третьего нашествия он позорно дезертировал, покинув армию в 200 000 человек. Принуждённый против воли вернуться, он сделал попытку сторговаться на унизительных условиях и в конце концов, заразив собственным рабским страхом свое войско, побудил его к всеобщему беспорядочному бегству. Московия тогда с тревогой ожидала своей неминуемой гибели, как вдруг до неё дошел слух, что Золотая Орда была вынуждена отступить вследствие нападения на её столицу крымского хана. При отступлении она была разбита казаками и ногайскими татарами. Таким образом, поражение превратилось в успех. Иван победил Золотую Орду, не вступая сам в битву с нею».

Иоанн III свергает татарское иго
Иоанн III свергает татарское иго, разорвав изображение хана и приказав умертвить послов. Художник Николай Шустов. 1862 г.
Сумской художественный музей.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок.

Здесь Маркс опускает многие важные детали, и белое становится чёрным. Поэтому стоит пояснить политическую обстановку тех времён. Золотая Орда фактически состояла из трёх частей и находилась в упадке. Рядом с ней утвердилась Крымская орда, которая была противником Золотой Орды и союзником России. Золотоордынский хан Ахмат пытался действовать против Москвы в союзе с Литвой, которая, в силу своих проблем, существенной помощи ему оказать не могла. Поэтому хан ограничивался набегами. Власти Золотой Орды над Русью уже никакой не было, и Иван III растоптал ярлык, который ему привезли ханские послы. В 1480 году хан решился на поход на Москву. Он дошёл до реки Угры, но здесь встретил сильную русскую рать. На Угре оба войска стали друг против друга, не решаясь напасть. Иван III оставил своего сына и брата с армией, а сам вернулся в Москву, чтобы решить ряд проблем. Жители, увидев князя, думали, что он бежит от хана. Иван объяснил, что прибыл в Москву для совета с духовенством и боярами. Совет ему нужен был, поскольку некоторые воеводы предлагали не сражаться с ханом в открытом поле, а отсидеться в хорошо укреплённой Москве. Особенно важна была князю поддержка митрополита. Точно также перед Куликовской битвой Дмитрий Донской, оставив войска в Коломне, ездил в Троицкую обитель к Сергию Радонежскому за благословением.

У Ивана была ещё одна серьёзная проблема: он был в ссоре с братьями, и они внушали ему подозрение в том, что изменят в решительную минуту. Князь с ними помирился, уступив им рад волостей, укрепил столицу и её окрестности и, приняв благословение от митрополита, вернулся к войску. Вскоре и братья подошли со своими ратями. Иван велел войску отойти к Кременцу, где были поля, более удобные для битвы, чем берега Угры. Хан, чьи отряды так и не смогли переправится ни через Угру, ни через Оку, в манёврах русских увидел ловушку, и разуверившись в успехе набега, ушёл восвояси, разорив с досады часть литовских земель. На обратном пути его сильно потрепали отряды крымского хана. Таким образом, не потеряв ни одного воина, Иван одержал победу, и с властью Орды было покончено раз и навсегда.

Описав в своей статье мнимую трусость Ивана III, Маркс дальше рассказывается, как великий князь хитростью и коварством захватил находившиеся под властью Литвы русские уделы вплоть до Киева и Смоленска. Но поскольку Маркса, главным образом, интересует политика Петра Великого, то он делает такую связку: «Между политикой Ивана III и политикой современной России существует не сходство, а тождество — это докажет простая замена имён и дат. Иван III, в свою очередь, лишь усовершенствовал традиционную политику Московии, завещанную ему Иваном I Калитой». В этом месте Маркс даёт ещё раз описание мерзопакостной политики Российского государства: «Иван Калита, раб монголов, достиг величия, имея в руках силу самого крупного своего врага — татар, которую он использовал против более мелких своих врагов — русских князей. Он мог использовать силу татар лишь под вымышленными предлогами. Вынужденный скрывать от своих господ силу, которую в действительности накопил, он вместе с тем должен был ослеплять своих собратьев-рабов властью, которой не обладал. Чтобы решить эту проблему, он должен был превратить в систему все уловки самого низкого рабства и применять эту систему с терпеливым упорством раба. Открытая сила сама могла входить в систему интриг, подкупа и скрытых узурпации лишь в качестве интриги. Он не мог ударить, не дав предварительно яда. Цель у него была одна, а пути её достижения многочисленны. Вторгаться, используя обманным путем враждебную силу, ослаблять эту силу именно этим использованием и, в конце концов, ниспровергнуть её с помощью средств, созданных ею же самой, — эта политика была продиктована Ивану Калите специфическим характером как господствующей, так и порабощённой расы. Его политика стала также политикой Ивана III. Такова же политика и Петра Великого, и современной России, как бы ни менялись название, местопребывание и характер используемой враждебной силы». Слово раб по отношению к России Маркс повторяет много раз, дабы читатель хорошо усвоил эту мысль. Российскую политику он характеризует как «превратить в систему все уловки самого низкого рабства и применять эту систему с терпеливым упорством раба».

А что же Пётр? Он, по мнению Маркса, является творцом современной русской политики: «Но он стал её творцом только потому, что лишил старый московитский метод захватов его чисто местного характера, отбросил всё случайно примешавшееся к нему, вывел из него общее правило, стал преследовать более широкие цели и стремиться к неограниченной власти, вместо того чтобы устранять только известные ограничения этой власти». Таким образом, политика Петра — это политика Московского царя, вынесенная на международное поле. Заканчивается эта IV глава нелестным для России обобщением: «Подведем итог. Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства. Она усилилась только благодаря тому, что стала виртуозной в искусстве рабства. Даже после своего освобождения Московия продолжала играть свою традиционную роль раба, ставшего господином. Впоследствии Пётр Великий сочетал политическое искусство монгольского раба с гордыми стремлениями монгольского властелина, которому Чингисхан завещал осуществить свой план завоевания мира». Раб, ставший господином — такой приговор вынес Карл Маркс России.

Порассуждав о русском государстве, Маркс решил обратиться к самому народу, а конкретно — к одной особенности всей славянской расы: «Одна характерная черта славянской расы должна броситься в глаза каждому наблюдателю. Почти повсюду славяне ограничивались территориями, удалёнными от моря, оставляя морское побережье неславянским народностям...В подтверждение антиморских свойств славянской расы из всей этой береговой линии русская национальность по-настоящему не освоила ни какую-либо часть балтийского побережья, ни черкесское и мингрельское восточное побережье Чёрного моря. Только побережье Белого моря, насколько оно вообще пригодно для земледелия, некоторая часть северного побережья Чёрного и часть побережья Азовского морей действительно были заняты русскими поселенцами. Однако даже и поставленные в новые условия, они всё ещё воздерживаются от морского промысла и упорно хранят верность сухопутным традициям своих предков». Таким образом, славяне — сухопутный народ и на море им делать нечего. Но Пётр решил сломать эту традицию и выйти к морям: «Завоевание Азовского моря было целью его первой войны с Турцией, завоевание Балтики — целью его войны со Швецией, завоевание Чёрного моря — целью его второй войны против Порты и завоевание Каспийского — целью его вероломного вторжения в Персию». А дальше идёт важный вывод: «Для системы местных захватов достаточно было суши, для системы мировой агрессии стала необходима вода». Агрессия — вот главный вывод Маркса, вот в чём он видит опасность России. Ведь моря должны принадлежать только Англии.

И опять Маркс упорно повторяет тезис о монгольском рабе: «Только в результате превращения Московии из полностью континентальной страны в империю с морскими границами московитская политика могла выйти из своих традиционных пределов и найти свое воплощение в том смелом синтезе, который, сочетая захватнические методы монгольского раба и всемирно-завоевательные тенденции монгола-властелина, составляет жизненный источник современной русской дипломатии». Здесь связка простая: для Европы монголы были варвары, Россия — монгольский раб, следовательно русские — это варвары.

Доказательство того, что Россия готовится к новым завоеваниям, Маркс видел в переносе столицы в Петербург. По его убеждению, Прибалтика являются естественным дополнением для той нации, которая владеет страной, расположенной за ними. Так что, Пётр захватил лишь то, что было абсолютно необходимо для естественного развития его страны. Но перенеся столицу из Москвы в Петербург, пишет Маркс, Пётр сам поставил её в такие условия, в которых она не может быть в безопасности даже от внезапных нападений, пока не будет покорено всё побережье от Либавы (сейчас — Лиепая на юго-западе Латвии) до Торнио (сейчас — в Финляндии), а это было завершено лишь к 1809 году с завоеванием Финляндии. «Санкт-Петербург — это окно, из которого Россия может смотреть на Европу», — говорили в Европе. Это было с самого начала вызовом для европейцев и стимулом к дальнейшим завоеваниям для русских, продолжает Маркс, и заключает: «Таким образом, не само завоевание прибалтийских провинций отличает политику Петра Великого от политики его предшественников; истинный смысл этих завоеваний раскрывается в перенесении столицы».

Далее Маркс возвращается к началу статьи, где он приводил памфлеты, направленные против русофильской политики английского правительства: «Но разве сам факт, что превращение Московии в Россию осуществилось путем её преобразования из полуазиатской континентальной страны в главенствующую морскую державу на Балтийском море, не приводит нас к выводу, что Англия — величайшая морская держава того времени, расположенная к тому же у самого входа в Балтийское море, начиная с середины XVII века сохранявшая здесь роль верховного арбитра, должна быть причастна к этой великой перемене? Разве Англия не должна была служить главной опорой или главной помехой планам Петра Великого и не должна была оказать решающее влияние на события во время затяжной борьбы не на жизнь, а на смерть между Швецией и Россией? Если мы не находим, что она прилагала все силы для спасения Швеции, то разве мы не можем быть уверены, что она использовала все доступные ей средства для содействия московиту? И тем не менее в том, что обычно именуется историей, Англия почти не появляется как участник этой великой драмы и выступает скорее в роли зрителя, чем действующего лица. Но подлинная история покажет, что правители Англии не менее способствовали осуществлению планов Петра I и его преемников, чем ханы Золотой Орды — осуществлению замыслов Ивана III и его предшественников». Здесь Маркс критикует близорукую английскую политику, позволившую Петру закрепиться на берегах Балтики с целью последующей агрессии. Заканчивается статья приведением различных дипломатических писем, в которых авторы доказывали, что нельзя было России давать выход к Балтийскому морю.

В чём смысл этой статьи Маркса и каковы были её последствия? Статья вышла в английской газете после окончания Крымской войны, которую Великобритания вела против России в союзе с Францией, Турцией и Италией в лице Сардинии. В марте 1856 года был подписан Парижский мирный трактат, содержащий условие о так называемой «нейтрализации» Чёрного моря. России запретили иметь на Чёрном море военно-морские силы, военные арсеналы и крепости. Всё, к чему и призывал Маркс в своей статье. Когда идёт война, то понятно, как местная пресса отзывается о противнике — крайне отрицательно. Очевидно, что в английской прессе был сильный антироссийский настрой, а сама война получила название народной. В газете «Таймс» публиковались следующие высказывания: «Хорошо было бы вернуть Россию к обработке внутренних земель, загнать московитов вглубь лесов и степей».

Маркс постарался придать нападению Англии на Россию фундаментальное обоснование. Начал он с того, что привёл документы, показывающие тесные и дружественные связи обеих стран в конце XVIII века. Далее он процитировал памфлеты, авторы которых предупреждали об опасности России и выступали против хороших с ней отношений. Затем Маркс привёл документы о совместных действиях Англии и России уже в первой четверти того же века, во времена Петра I. Далее он хотел дать Петру определённую характеристику, и для этого составил исторический обзор становления российской внешней политики.

Киевскую Русь Маркс охарактеризовал как норманнскую и готическую, политически похожую на Европу времён завоевания её германскими племенами. С приходом монголов эта Русь прекратила своё существование. Таким образом, Маркс из русской истории выбрасывает весь период до 1238 года. Затем, по его мнению, начинается формирования нового государства, никак не связанное с прежней жизнью. Русские князья — рабы монгольского хана, с рабской и подлой психологией. Пускаясь во все тяжкие, московские князья дождались, пока Орда не рассыпалась, и создали Московское царство, политика которого основывалась на обмане, хитрости и трусости. Единственно, что умели русские правители — это собирать большие армии для устрашения противника и натравливать одних своих врагов на других. Таким был и Пётр. Для Маркса Россия — презренная страна презренных людей.

Охарактеризовав политику русского государства и Петра I, Маркс приводит английские документы времён войны со Швецией, из которых видно, как Англия помогла России отнять у Швеции Прибалтику и получить выход к морям. Он объясняет, что это была ошибка, и агрессии русских нужно было препятствовать. Славяне по своим особенностям могут жить только внутри континента и не умеют осваивать морские побережья. Пётр хотел сломать эту славянскую привычку, выйти к морям, освоить побережье и продолжить свою экспансию. Это не было сделано в XVIII веке, но английское правительство осознало свои ошибки и исправило их в XIX веке, выиграв войну и лишив русских портов и флота на Чёрном море.

Таким образом Маркс показал английским читателем, что Крымская война была справедливая, поскольку остановила русскую агрессию. Англичане очень ценили личную свободу и когда они читали у Маркса о насквозь рабской натуре русского народа, то ещё больше убеждались в правоте своего дела: варваров из Азии нужно было остановить.

Маркс написал конъюнктурную статью, хорошо вписавшуюся в общий фон. Он в это время много писал, большей частью для американской газеты «New-York Daily Tribune» и немецкой «Neue Oder-Zeitung», сотрудником которых он был, а также для английских «People's Paper» и «Free Press». Маркс был уважаемый и серьёзный журналист, экономист и политолог, к его мнению прислушивались, и если он писал об отсталости и опасности России, то это принимали во внимание многие политики на Западе.

Будучи профессиональным журналистом, Маркс зарабатывал этим трудом себе на хлеб. Жил он скудно и деньги ему были крайне нужны. Свой главный труд «Капитал» Маркс создал в самые бедные и голодные годы своей жизни. Стабильного источника доходов не было, к тому же существование его и его близких осложняли притеснения и запреты со стороны властей. Семью Маркса преследовали голод, превратившийся в угрозу, а также целый комплекс болезней. Он писал Энгельсу в сентябре 1852 года: «Моя жена больна, Женничка больна, у Ленхен что-то вроде нервной лихорадки. Врача я не мог и не могу позвать, так как у меня нет денег на лекарства. В течение 8-10 дней моя семья питалась хлебом и картофелем, а сегодня ещё сомнительно, смогу ли я достать и это...Когда я был у тебя и ты сказал мне, что сможешь до конца августа достать мне небольшую сумму, я написал об этом жене, чтобы успокоить её. Твое письмо, присланное 3-4 недели тому назад, показало, что перспектива не особенно благоприятна, но всё-таки оставляло некоторые надежды. Поэтому я отсрочил на начало сентября уплату всем кредиторам, которым, как ты знаешь, всё время выплачивались лишь небольшие части долга. Теперь меня атакуют со всех сторон. Я испробовал всё, но тщетно...Самое лучшее и желательное, что могло бы случиться, это — если бы хозяйка дома вышвырнула меня из квартиры. Тогда я расквитался бы, по крайней мере, с суммой в 22 фунта стерлингов. Но такого большого одолжения от неё вряд ли можно ожидать. К тому же ещё булочник, торговец молоком, чаеторговец, зеленщик, старый долг мяснику. Как я могу разделаться со всей этой дрянью? Наконец, в последние 8-10 дней я занял несколько шиллингов и пенсов у кое-каких обывателей, что мне неприятнее всего; но это было необходимо, чтобы не подохнуть с голоду. Из моих писем ты, наверное, уже заметил, что я обычно переношу эту пакость с большим равнодушием, когда мне приходится самому её переживать, а не слышать о ней со стороны. Однако что поделаешь? Мой дом превратился в лазарет, и положение становится столь острым, что вынуждает меня посвятить ему всё мое внимание». Трое из шести детей Маркса умерли в этот трудный голодный период, но у Маркса не было денег даже чтобы купить гроб для умершего малыша.

Этот период лондонской эмиграции был для Маркса очень тяжёлым. Когда он не смог оплатить съёмное жильё, хозяйка квартиры вызвала полицию, и на все его вещи, включая постельные принадлежности, одежду, — даже на детскую колыбель и игрушки был наложен арест. Напуганные дети забились в угол комнаты и тайком лили слёзы. Маркс ничего не смог поделать. Несмотря на дождь, он отправился искать новую квартиру, но не нашлось никого, кто приютил бы его семью. Тут пришли и хозяева аптеки, хлебной и молочной лавок, чтобы потребовать долги. Женни, жена Маркса, стоя перед кредиторами, не знала, что предпринять. В конце-концов было решено продать кровать, чтобы выручить денег и покрыть долги. Но только они погрузили кровать на телегу, как вернулись полицейские: они сказали, что переносить мебель в тёмное время суток незаконно, и ложно обвинили Маркса в том, что он с семьёй хотят тайком скрыться от кредиторов.

Испытывал ли Маркс личную неприязнь к России? Испытывал. Он обычно очень обстоятельно изучал материалы, прежде чем писать свои статьи и книги. Русского языка он не знал, и потому пользовался западной литературой. Многие из них содержали недостоверные сведения и писались с явной предвзятостью. Поскольку Маркс не мог проверить их справедливость по русским источникам, то пользовался тем, что было. Очевидно, что он и сам проникся негативным отношением к России, прочитав в достаточном количестве, что писали на Западе о Русском государстве и его народе.

Была и другая причина. Маркс тяжело переживал неудачу революции в Европе в 1848 году. Ведь он научно, как ему казалось, обосновал неизбежность падения буржуазного строя и прихода коммунистического общества. Революцию должен был осуществить пролетариат в нескольких развитых странах под руководством профессиональных революционеров. Всё так и шло, революция вспыхнула в нескольких европейских странах: Италии, Франции, Австрии, германских государствах, и казалось, дело шло к победе, но правительства справились, и волнения подавили. Маркс, естественно, начал искать причины. Одной из них была Россия, которая ввела войска в Венгрию и подавила там восстание. Но сделала она это по просьбе законного правительства Австрийской империи, поскольку Венгрия решила выйти из империи и собрала армию в 200 тысяч штыков. У австрийцев было только около 80 тысяч, и по просьбе австрийского императора Фердинанда Николай I послал около 150 человек войска, что, в итоге, и решило дело в пользу Австрии.

Подавление революции в Венгрии нанесло чувствительный удар по всему революционному движению. Правительства европейских государств ввиду возможной русской помощи почувствовали себя увереннее и сумели принять меры для недопущения беспорядков в будущем. Если не считать России, в Европе не было социалистических революций, коммунизм не пришёл, и вся социалистическая деятельность Маркса оказалась бессмысленной.

Но в середине XIX века социалисты ещё верили в свои идеи. Маркс и Энгельс всегда рассматривали период европейской реакции 50-х годов лишь как временный этап, как передышку, дарованную историей старому буржуазному обществу. Глубоко убежденные в том, что торжество контрреволюции будет недолговечным, они даже в самые чёрные дни реакции не переставали верить в скорый прилив новой революционной волны в Европе. Одним из главных препятствий для революции в Европе они считали Российскую империю, которая может помочь другим правительствам. Разгром царизма, устранение его реакционного влияния на Европу Маркс и Энгельс считали важнейшей предпосылкой для победоносной европейской революции. Если разрушить Российскую империю, полагали социалисты, то со своей буржуазией они справятся сами.

Характерную органическую неприязнь к России, а точнее, к её правительству, поскольку российский народ в Европе никого не интересовал, можно видеть и из отрывка из написанной в 1888 году работы Энгельса «Роль насилия в истории» в её части, посвящённой Крымской войне: «И когда последняя, наспех собранная, кое-как снаряженная и нищенски снабжаемая продовольствием армия потеряла в пути около двух третей своего состава (в метелях гибли целые батальоны), а остатки её оказались не в силах прогнать неприятеля с русской земли, тогда надменный пустоголовый Николай жалким образом пал духом и отравился».

Маркс с большим сочувствием относился к разного рода сочинениям, которые доказывали какой-нибудь экзотический характер происхождения русского народа. В письме от 24 июня 1865 года он радостно сообщал Энгельсу: «По поводу Польши я с большим интересом прочитал сочинение Элиаса Реньо (того самого, который издал «Историю Дунайских княжеств») «Европейский вопрос, ошибочно называемый польским вопросом». Из этой книги видно, что догма Лапинского, будто великороссы не славяне, отстаивается господином Духинским (из Киева, профессор в Париже) самым серьёзным образом с лингвистической, исторической, этнографической и так далее точек зрения; он утверждает, что настоящие московиты, то есть жители бывшего Великого княжества Московского, большей частью монголы или финны и так далее, как и расположенные дальше к востоку части России и её юго-восточные части. Из этой книги видно, во всяком случае, что дело очень беспокоило петербургский кабинет (ибо оно решительно положило бы конец панславизму). Всех русских ученых призвали писать ответы и возражения, но последние оказались на деле бесконечно слабыми. Аргумент о чистоте великорусского диалекта и его близости к церковно-славянскому в этих дебатах свидетельствовал больше как будто в пользу польской концепции, чем московитской. Во время последнего польского восстания Духинский получил от Национального правительства премию за свои «открытия». Было также доказано с геологической и гидрографической точек зрения, что к востоку от Днепра начинаются большие «азиатские» отличия, но сравнению с местами, лежащими к западу от него, и что Урал (это утверждал еще Мёрчисон [Р. И. Мёрчисон, Э. Вернёй, А. Кейзерлинг. «Геология европейской части России и Уральские горы»]) никоим образом не представляет границу. Выводы, к которым приходит Духинский: название Русь узурпировано московитами. Они не славяне и вообще не принадлежат к индо-германской расе, они незаконно вторгшиеся, которых требуется опять прогнать за Днепр и так далее. Панславизм в русском смысле, это - измышление кабинета и так далее. Я бы хотел, чтобы Духинский оказался прав и чтобы по крайней мере этот взгляд стал господствовать среди славян». Наверное, если бы кто-то доказал, что русские прилетели с Луны, Маркс был бы просто счастлив.

Российские социалисты, жившие, в основном, в западных странах, будучи и так противниками самодержавия, пропитывались западными настроениями неприязни к России. А под влиянием Маркса и Энгельса они своей главной задачей видели полное разрушение Российской империи. А что её жалеть, говорили они, вы почитайте Маркса, какое у неё гнусное прошлое и настоящее. Поэтому, когда в 1917 году из Европы и Северной Америки в Россию слетелись тучи социалистов, у них не было каких-либо моральных преград, чтобы разрушить страну. Ведь это в точности соответствовало идеям Маркса.

 

Отношение к России всегда было довольно своеобразное. На Западе периодически заявляют, что Россия — часть Европы, и европейские страны в нас нуждаются. Особенно ярко проявлялось это в XIX веке: «Европа нуждается в нас – да, действительно нуждалась, например, Австрия при Елизавете в русской крови и в русских штыках, чтобы спастись от штыков прусских; позднее нуждалась Пруссия в России, чтобы спастись от Наполеона; затем и Англия прибегала к той же помощи против того же врага, задумавшего континентальную систему; наконец, Австрия опять ощутила крайнюю нужду в России, когда венгры наступили ей на горло; сколько услуг, сколько оказанной помощи! Но вот что замечательно и чего бы не следовало забывать: вздумалось, наконец, России сделать что-нибудь для самой себя, а не для других, поступить хоть один раз в духе своей исторической политики, именно в вопросе Восточном, и в тот же день сложилась против нее общеевропейская коалиция» (Самарин Н.Ф., «По поводу мнения "Русского Вестника" о занятиях философиею, о народных началах и об отношении их к цивилизации»).

Так ведь то же самое повторилось в XX веке. Едва мы ценой колоссальных жертв свалили Гитлера, как тут же под главенством англо-саксов против вновь сложилась коалиция. «Союзные державы расходятся между собою в точках отправления и в самых существенных своих интересах; но они сходятся в одном — в желании всякого зла России, и это одно поддерживает самый искусственный из всех, когда-либо бывших союзов». Это не про НАТО, это Самарин писал о том союзе, который развязал Крымскую войну, но ведь так актуально и для наших дней, для XXI века.

На первый взгляд, в культурном плане мы с европейцами схожи. Поскольку мы очень много взяли из Европы, то у нас с ней одна наука, одна литература, живопись, театр. Законодательные системы отличаются незначительно, конституции везде одинаково либеральные. Но если взять психологию, то здесь отличия очевидны, и тому есть несколько причин: разная история, разное географическое положение, разная вера, некоторая разница в представлении о моральных и духовных ценностях. Историк и правовед Кавелин описал разницу в развитии России и Европы в очерке «Взгляд на юридический быт древней России»: «Все некогда обширные и сильные государства, основанные славянами, пали. Одна Россия, государство тоже славянское, создалась так крепко и прочно, что вынесла все внешние и внутренние бури, и из каждой выходила как будто с новыми силами. Её судьба – совсем особенная, исключительная в славянском мире, отчасти истреблённом, отчасти порабощённом и угнетённом в прочих его отраслях. Это делает её явлением совершенно новым, небывалым в истории...Удивительное дело! На одном материке, разделённые несколькими народами, Европа и Россия прожили много веков, чуждаясь друг друга, как будто с умыслом избегая всякого близкого соприкосновения. Европа о нас ничего не знала и знать не хотела; мы ничего не хотели знать об Европе. Были встречи, но редкие, какие-то официальные, недоверчивые, слишком натянутые, чтоб произвести действительное сближение. Ещё и теперь, когда многое переменилось, Европа больше знает какие-нибудь Караибские острова, чем Россию [напоминаем, очерк написан в 1846 году]. Есть что-то странное, загадочное в этом факте...В истории – ни одной черты сходной и много противоположных. В Европе дружинное начало создает феодальные государства; у нас дружинное начало создает удельное государство. Отношение между феодальной и удельной системой – как товарищества к семье. В Европе сословия – у нас нет сословий; в Европе аристократия – у нас нет аристократии; там особенное устройство городов и среднее сословие – у нас одинаковое устройство городов и сёл и нет среднего, как нет и других сословий; в Европе рыцарство – у нас нет рыцарства; там церковь, облечённая светскою властью в борьбе с государством, – здесь церковь, не имеющая никакой светской власти и в мирском отношении зависимая от государства; там множество монашеских орденов, – у нас один монашеский орден и тот основан не в России; в Европе отрицание католицизма, протестантизм, – в России не было протестантизма; у нас местничество – Европа ничего не знает о местничестве; там сначала нет общинного быта, потом он создаётся, – здесь сначала общинный быт, потом он падает; там женщины мало-помалу выходят из-под строгой власти мужчин – здесь женщины, сначала почти равные мужчинам, потом ведут жизнь восточных женщин; в России, в исходе XVI века, сельские жители прикрепляются к земле – в Европе, после основания государств, не было такого явления».

Так всё-таки, если брать мировоззрения, мы Европа или нет? Скорее всего, нет. «Примкнув к семье романских и германских народов, мы твёрдо уверились, что нам предстоит и двигаться в круге идей и направлений, выработанных их жизнью и трудами; а на поверку оказывается, что общего у нас с этими народами одни только свойственные всем людям стремления и задачи, всё же остальное – вовсе непохоже на европейское, и мы, может быть, более чем когда-либо предоставлены собственным средствам и усилиям» (Кавелин «Мысли и заметки по русской истории»).

Гумилёв относил Россию к Евразии, причём под Евразией он понимал не только континент, но и сформировавшийся в центре его суперэтнос с тем же названием. Суперэтносом он называл этническую систему, состоящую из нескольких этносов, возникающих в одном ландшафтном регионе. Этносом же называется естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения коллектив людей, существующий как система, которая противопоставляет себя другим подобным системам. Для этноса, по Гумилёву, характерна комплиментарность — подсознательное ощущение взаимной симпатии и общности людей, определяющих деление на «своих» и «чужих». В средние века этнос во многом определялся вероисповеданием. Гумилёв следующим образом определял принадлежность к русскому этносу: «Единственной связующей нитью для всех русских людей XIV века оставалась православная вера. Всякий, кто исповедовал православие и признавал духовную власть русского митрополита, был своим, русским» («От Руси к России»).

Если рассматривать нынешние времена, то у жителей Европы много общего, в частности, культура и история, вследствие чего они друг друга считают «своими». Хотя мы много взяли из Европы, но имеем отличную от тех народов историю, культурный фундамент и религию. Поэтому, они для нас — «чужие». Здесь мы имеем два этноса: россиян и европейцев. В то же время, в нашей стране есть люди, которые хотя и имеют российское гражданства, и даже считающие себя русскими, но утверждают, что полностью разделяют европейскую «систему ценностей», то есть сами относят себя к европейскому этносу. Следовательно, для тех, кто считает себя частью российского этноса, такие люди — чужие.

Говоря о Евразии, Гумилёв отмечал, что этот континент за исторически обозримый период объединялся три раза. Сначала его объединили тюрки, создавшие каганат который охватывал земли от Жёлтого моря до Чёрного. На смену тюркам пришли из Сибири монголы. Затем, после периода полного распада и дезинтеграции, процесс объединения возглавила Россия: с XV века русские двигались на восток и вышли к Тихому океану. Такой объединённой Евразии во главе с Российской империей противостояли: на западе — католическая Европа, на юге — мусульманский мир. На востоке российская Евразия ограничивалась Китаем.

Гумилёв, сильно пострадавший от большевистской власти, естественно, её не любил, как и идеи, лежащие в её основе. Но как историк, осознавал и противоположность этих идей самому естественному ходу русской истории. Его жизненный опыт приучил его осторожно критиковать марксистские идеи: «Исторический опыт показал, что, пока за каждым народом сохранялось право быть самим собой, объединённая Евразия успешно сдерживала натиск и Западной Европы и Китая и мусульман. К сожалению, в XX веке мы отказались от этой здравой и традиционной для нашей страны политики и начали руководствоваться европейскими принципами — пытались всех сделать одинаковыми. А кому хочется быть похожим на другого? Механический перенос в условия России западноевропейских традиций поведения дал мало хорошего, и это неудивительно. Ведь российский суперэтнос возник на 500 лет позже. И мы, и западноевропейцы всегда это различие ощущали, осознавали и за «своих» друг друга не считали...Наш возраст, наш уровень пассионарности [как характеристика поведения — избыток биохимической энергии живого вещества, проявляющийся в способности людей к сверхнапряжению] предполагает совсем иные императивы поведения. Это вовсе не значит, что нужно с порога отвергать чужое. Изучать иной опыт можно и должно, но стоит помнить, что это именно чужой опыт. Так называемые цивилизованные страны относятся к иному суперэтносу — западноевропейскому миру, который ранее назывался «Христианским миром» [трудно понять, почему к этому миру на Западе не относили православную Россию]...Конечно, можно попытаться «войти в круг цивилизованных народов», то есть в чужой суперэтнос. Но, к сожалению, ничто не даётся даром. Надо осознавать, что ценой интеграции России с Западной Европой в любом случае будет полный отказ от отечественных традиций и последующая ассимиляция» («От Руси к России»).

 

Одно из наиболее запутанных понятий человеческой психологии — это свобода. Понимание свободы у советского человека отличалось от западных представлений и это относилось не к идеологии, а к психологии и привычному укладу жизни. Русские эмигранты, вынужденные жить на Западе, сразу отмечали это. Вот как описывал свои наблюдения Федотов, который с 1926 по 1940 годы жил во Франции, а после немецкой оккупации перебрался в США: «Немало советских людей повидали мы за границей — студентов, военных, эмигрантов новой формации. Почти ни у кого мы не замечаем тоски по свободе, радости дышать ею. Большинство даже болезненно ощущает свободу западного мира как беспорядок, хаос, анархию. Их неприятно удивляет хаос мнений на столбцах прессы: разве истина не одна? Их шокирует свобода рабочих, стачки, легкий темп труда. «У нас мы прогнали миллионы через концлагеря, чтобы научить их работать» — такова реакция советского инженера при знакомстве с беспорядками на американских заводах; а ведь он сам от станка — сын рабочего или крестьянина. В России щенят дисциплину и принуждение и не верят в значение личного почина — не только партия не верит, но и вся огромная ею созданная новая интеллигенция» («Россия и свобода»).

Похожее впечатление было и у Бердяева, который с 1922 по 1924 год жил в Германии, а затем переехал во Францию: «Коммунистическое понимание свободы очень отличается от обычных пониманий. Поэтому русские коммунисты искренно возмущаются, когда им говорят, что в советской России нет свободы. Рассказывают такой случай. Один советский молодой человек приехал на несколько месяцев во Францию, чтобы вернуться потом обратно в советскую Россию. К концу его пребывания его спросили, какое у него осталось впечатление от Франции. Он ответил: «В этой стране нет свободы». Его собеседник с удивлением ему возражает: «Что вы говорите, Франция - страна свободы, каждый свободен думать, что хочет, и делать что хочет, это у вас нет никакой свободы». Тогда молодой человек изложил свое понимание свободы: во Франции нет свободы и советский молодой человек в ней задыхался потому, что в ней невозможно изменять жизнь, строить новую жизнь; так называемая свобода в ней такова, что все остается неизменным, каждый день похож на предшествующий, можно свергать каждую неделю министерства, но ничего от этого не меняется. Поэтому человеку, приехавшему из России, во Франции скучно. В советской же, коммунистической России есть настоящая свобода, потому что каждый день можно изменять жизнь России и даже всего мира, можно все перестраивать, один день не походит на другой. Каждый молодой человек чувствует себя строителем нового мира» («Истоки и смысл русского коммунизма»).

 

Революционеры в современной России

Энгельс, описывая революционную ситуацию в 70-е годы в России указывал в том числе: «среди концентрирующихся в столице более просвещённых слоёв нации укрепляется сознание, что такое положение невыносимо, что близок переворот». Хотя он писал о России XIX века, но эти слова как будто и о нашем времени. И в нынешние времена нашлись такие, которые грезят о революционном народе, о потерявшей всякую опору власти и о группе энергичных решительных людей, которые готовы устроить революцию. Кто же эти «просвещённые слои» в современном российском варианте? Эти люди мечтают свергнуть существующий в России политический строй, но не потому, что он им как-то сильно мешает жить, а просто в силу своего злобного характера и, возможно, из желания придать своей убогой буржуазной жизни революционную романтику. Имена этих людей не интересны, поскольку они не представляют из себя чего-либо примечательного. Это как раз тот случай, когда справедливо выражение: имя им — никто, и зовут их — никак. Для нас важно само явление, поскольку, как можно надеяться, это даст возможность лучше понять взгляды нынешнего общества.

В Вильнюсе, столице Литвы, в апреле 2018 года прошёл так называемый 5-й форум свободной России, на котором обсуждались, согласно официальной декларации, текущая обстановка и перспективы борьбы за демократию, а также сценарии выхода России из политического, экономического и цивилизационного кризиса. Декларировано, что форум свободной России — постоянно действующая площадка, одной из главных задач которой является формирование интеллектуальной альтернативы «путинскому» режиму, альтернативы, на базе которой возможно построение новой, европейской России [соответственно, есть старая, российская Россия]. В Вильнюс приехало более 400 человек: представители регионов России и политики, находящиеся в эмиграции (новые Герцены, Бакунины, Ткачёвы, Ленины). Собравшиеся представляли интеллигенцию, представителей трудящихся не было. Участники форума ощущали себя новыми революционерами, напрашивалась историческая параллель: подобно волне эмигрантов, бежавших от большевиков из революционной России 1918 года, спустя ровно сто лет российские граждане, так или иначе не видящие себе места на родине, обсуждают, как им дальше жить. Все дискуссии участников вильнюсских встреч так или иначе сводятся к стратегиям жизни внутри или за пределами «путинской» России. Самая важная проблема для них - как способствовать уходу нынешней власти, которую собравшиеся считают недемократичной и преступной, но в то же время, к огорчению собравшихся, достаточно успешной и устойчивой.

Как скромно выразился один из организаторов на одном из предыдущих форумов «обсуждаются вопросы, которые для российской оппозиции являются табу. Выборов нет, но оппозиция в России делает вид, что они есть. Приходится изображать, что вы боретесь за избирателя. У нас этих условностей нет. Мы единственное место сбора, где можно говорить обо всём без оглядки на несуществующего избирателя или на «единственного избирателя» в Кремле [намёк на Путина]».

За несколько недель до форума в России прошли президентские выборы, которые выиграл действующий президент Путин. Казалось бы, вот он — выбор народа, против кого же бороться? Однако собравшиеся на форуме утверждали, что выборы были сфальсифицированы, и называлась фантастическая цифра вброшенных избирательных бюллетеней в десять миллионов. Якобы данные получены в результате математических расчётов. Но поскольку как ни крути, а действующий президент в любом случае набрал большинство голосов, то на форуме было предложено вообще плюнуть на выборы: «Институт выборов в России современной уничтожен полностью. Все эти выборы по сути не показывают ничего, кроме всевластия. Давайте признаемся честно, чтобы в России состоялись выборы, должен смениться политический строй и тогда, конечно, люди с удовольствием без принуждения, те, кому это интересно, придут на участки, и мы получим какие-то данные».

В народ собравшиеся не верят, полагая, что единственное, что может заставить его обратить внимание, на то, кто им правит - это экономические и внешнеполитические проблемы, в том числе военные поражения страны.

Свою перспективу собравшиеся видят в следующем: из-за экономических проблем «режим» когда-нибудь рухнет, тогда откроется «окно возможностей» и можно будет захватить власть. Вот к этому моменту и надо готовиться.

На свои силы собравшиеся на форум особенно не рассчитывают, больше на Запад: «Я не говорю о том, что Россия должна быть каким-то образом завоёвана, вопрос в другом, что если это изменение [политического курса] происходит, то у Запада должна быть программа: если вы становитесь демократическими, вы становитесь членами НАТО, Европейского союза, получаете такие фонды, новый план Маршалла и так далее. Вот эту вещь нужно обязательно к этому моменту выработать, чтобы это предложение лежало на столе. Типа мы сейчас не можем вам ничем помочь, потому что вы такой путь сами выбрали, но если вы выбираете другой путь, вот наши предложения и мы их выполним, если вы действительно пойдете нам навстречу». На форуме критиковали страны Европы и США как непоследовательных и слишком мягких по отношению к российским властям. По мнению собравшихся надо добиваться, чтобы западные страны ввели как можно больше санкций против России. Участники форума обратились ко всем странам НАТО с призывом осознать масштаб реальной угрозы от российского руководства и противостоять ему. Один из организаторов форума сказал: «Никто не верит, что Путин уйдёт сам. Я не вижу шансов его выдавить. Бессмысленно. Вопрос заключается в том, чтобы когда он исчезнет, у Запада и оппозиции была нормальная повестка дня. Чтобы Запад мог донести до российского народа, что он готов видеть в России часть западного мира, что он не хочет новой вражды». Собравшиеся считают, что они должны помогать Западу в борьбе с Россией, продвигая программы санкций, сжимая кольцо окружения российского режима и сокращая те ресурсы, которые «режим» может выжимать из торговли энергоресурсами и тотальной российской коррупции, ресурсы, которые крайне необходимы «путинской диктатуре» на этом этапе подавления гражданских свобод.

Естественно возникает вопрос: может ли собравшаяся на форуме оппозиция на что-то влиять, менять российскую политику или она должна готовиться к тому времени, когда Путин исчезнет каким-то образом из политического и реального мира? На это один из организаторов ответил: «Здесь собрались люди, которые хотят не менять или не влиять на эту политику, а делать другую политику, делать другое государство, которое отвечает интересам российского общества, которое представляет интересы российских граждан, какими бы они ни были, разносторонними, разнообразными, но учитывать внимание прежде всего самих людей». Другой добавил: «Но когда-то этот режим закончится и нужно думать о том, что произойдет после».

Планы участников форума по государственному переустройству следующие. Изменения должны быть кардинальные, поскольку собравшиеся убеждены, что в России существуют очень глубокие корни имперства, корни русского фашизма, которые не исчезнут в результате смены руководства. Первым делом должен быть ликвидирован пост президента, поскольку пост президента генерирует тоталитарную власть, которая воспроизводится вне зависимости от того, кто этот пост занимает.

Второе, по мнению участников форума, – это ликвидация унитарного устройства страны. По мнению собравшихся, страна должна пройти через этап конфедерации, не федерации, а сначала конфедерации. Поскольку конфедерация во всём мире является крайне неустойчивым устройством, то потом желающие могут собраться в федерацию. Но сначала конфедерация, сначала независимые государства. Понятно, что когда границ нет, всё будет очень сложно, но тем не менее, через этот этап надо пройти. На форуме говорилось, что Россия не может стать европейской страной, продолжая сохранять себя в качестве империи и имея ордынский характер власти. Распад империи откроет возможность для отдельных регионов России войти в Европу самостоятельно, в качестве суверенных государств, которые в дальнейшем, будучи уже частями Европы, могут вновь объединиться в федерацию.

Россия собравшимся представляется серой и убогой: «Страна захвачена не Путиным, страна захвачена абсолютно серой и аморфной массой людей, которые ничего из себя не представляют, кроме того, что они назначенцы Путина».

Один из новых проектов форума – организация Международного общественного трибунала, который должен заняться в первую очередь «медиа-обслугой путинского режима», то есть российскими журналистами. Здесь логика такая: журналист объявляется пропагандистом, после чего все положения о свободе слова на него не распространяются, и он объявляется преступником за пропаганду преступных действий. Как сказал идеолог этого проекта: «Вопрос не в том, чтобы запугать пропагандистов, а вопрос заключается в том, чтобы к нему перестали относиться как к журналисту». Международный общественный трибунал нужен в том числе для того, чтобы реестр «преступлений» российских журналистов был представлен и обнародован и чтобы журналисты не смогли бы покаяться, и их бы потом простили. В чём же преступления российских журналистов? Ведение цензуры, причём, то, что цензура существует, определили сами создатели проекта. Далее, разжигание ненависти. Нужно доказывать причинно-следственная связь между тем, что говорят и показывают журналисты, и тем, как люди идут убивать, умирать и уничтожать население других стран, уничтожать «пятую колонну». Третье преступление – это «дебилизация», понижение интеллектуального и морального уровня населения страны. Одна из главных целей этой комиссии Трибунала — показать и доказать мировой общественности, и в том числе международному журналистскому и правозащитному сообществу, что сотрудники российских государственных и про-государственных СМИ не имеют ничего общего с журналистикой. А значит, на них не должны распространяться международные нормы защиты журналистов. Поскольку большинство из них даже не пропагандисты, а сотрудники информационных войск.

Когда в XIX веке появились революционно настроенные люди, им понятно было, за что бороться. За отмену крепостничества, за отмену сословного неравенства, за равные права для всех граждан, за свободу слова, за право народа выбирать правительство. Сейчас экономика нормально развивается, правительство пользуется, в целом, поддержкой населения, нет какого-то угнетённого слоя, чьи права нужно отстаивать. В стране действует либеральная конституция, действуют основные права: слова, вероисповедания, независимого суда.

Возникает вопрос, почему же некоторые люди начинают бороться не за улучшение жизни в своей стране, а за кардинальное изменение политической системы, хотя из истории известно, что радикальные перемены ведут к ухудшению жизни населения, по крайней мере на некоторый длительный период? Эти люди придумали наличие революционной ситуации в стране, хотя если взять определение такой ситуации как теоретиком Энгельсом, так и практиком Ткачёвым, то в нынешней России её нет. Энгельс писал: «финансы расстроены до последней степени», так сейчас финансовая система в полном порядке, причём уже длительный период, а с возникающими кризисами правительство успешно справляется. Далее: «налоговый пресс отказывается служить». Налоги посильны, собираются исправно, налоговый сбор постоянно растёт за счёт роста производства и эффективной работы налоговой службы. Другой революционный признак, указанный Энгельсом: «администрация давно развращена до мозга костей; чиновники живут больше воровством, взятками и вымогательством, чем своим жалованьем». Коррупция существует, и немалая, что людей, конечно беспокоит. Но она не столь высока, чтобы привести к развалу народного хозяйства, да и борьба с ней ведётся интенсивная. Это точно не самая большая проблема в стране. Таким образом, нет тех обстоятельств, чтобы можно было обосновано говорить, что Россия находится накануне революции.

Но у Энгельса говорится и следующее: «Всё это в целом сдерживается с большим трудом и лишь внешним образом посредством такого азиатского деспотизма, о произволе которого мы на Западе даже не можем составить себе никакого представления, деспотизма, который... с каждым днем вступает во все более вопиющее противоречие со взглядами просвещённых классов». И вот эта-то идея и оплодотворяет собравшихся в Вильнюсе. Себя они скромно полагают просвещённым классом, а политическую систему в России называют деспотизмом. Но ведь строгость управления — вещь субъективная: одни всем довольны, другие жалуются, что власти распустили народ, а третьи сетуют, что правительство слишком строго соблюдает законы. Итак: правительство — деспот, мы — просвещённый класс, между нами - «вопиющее противоречие», вот и причина для революционной ситуации, думают люди, собирающиеся регулярно на форум свободной России в Вильнюсе, а также им сочувствующие. Таким образом, главное в их идеологии: считать существующую политическую систему — деспотией, в противном случае вся их борьба теряет смысл. А раз уж они занялись революционной деятельностью, то любая политическая система в России будет объявляться деспотической, до тех пор, пока они сами не попадут во власть тем или иным путём.

При изучении документов форума, опубликованных в Интернете, в глаза бросается следующее. Эти люди предполагают расчленить Россию, то есть ликвидировать существующее государство. Поскольку об этом в России даже и разговоров не было, такое намерение идёт против народа, и осуществить такое можно только внешним насильственным путём. Понятно, что с такой программой никто ни на какие выборы не пойдёт. Кроме того, собравшиеся предлагают упразднить пост президента. Во-первых, такая структура власти устраивает подавляющее большинство населения, во-вторых пост президента закреплён в конституции. Каким образом собираются изменить конституцию люди, не участвующие в выборах? Опять-таки, насильственным путём. И на что они могут рассчитывать? Только на помощь Запада в разрушении российского государства.

Надо признать: многое из того, что происходит в России, её народу не нравится, в частности, эффективность управления. Уровень жизни по сравнению с европейскими странами более низкий, спрашивается: а почему мы отстаём? Постоянные сообщения об аресте и суде глав городов, районов, а то и губерний, о расхищении крупных денежных сумм в банках и при строительстве государственных объектов вызывают у каждого гражданина естественные вопросы: а можно ли всё это если не убрать совсем, то хотя бы существенно уменьшить? И может ли общество эффективно с этим бороться? А если может, то как? Неужели опять устраивать революцию?

Эта проблема, что говориться, стара, как мир. Пётр Ткачёв ещё в 70-е годы девятнадцатого века в своей статье «Задачи революционной пропаганды в России» писал, что существуют два способа изменения общественной жизни: революция и мирный прогресс. Революция отличается от мирного прогресса, тем, что первую делает меньшинство, а второй - большинство. Мирный прогресс - это осуществление в общественной жизни потребностей большинства общества. Когда большинство осознает и поймёт как свои потребности, так и те пути и средства, с помощью которых их можно удовлетворить, тогда ему не нужно будет прибегать к насильственному перевороту. Оно сумеет тогда сделать это, не проливая крови, весьма мирно, и главное — постепенно. Ведь сознание и понимание всех потребностей придет к нему не вдруг: сначала оно сознает одну потребность и возможность удовлетворить её, потом другую, третью и так далее, и, наконец когда оно дойдёт до сознания своей последней потребности, ему уже даже и бороться ни с кем не придется.

И напротив, революция, происходит обыкновенно быстро, бурно, беспорядочно, носит на себе характер урагана, стихийного движения. Насильственная революция тогда только и может иметь место, когда меньшинство не хочет ждать, когда большинство общества само осознало свои потребности. Ткачёв определяет особенность революции: «И затем, когда этот взрыв происходит, происходит не в силу какого нибудь ясного понимания и сознания, а просто в силу накопившегося чувства недовольства, озлобления, в силу невыносимости гнёта». Вот это «накопившегося чувства недовольства» и движет теми, кто собирается на свой форум в Вильнюсе. Но все эти процессы — это навязывание воли меньшинства большинству, и понятно, что здесь никакой демократии нет. И после революции демократии тоже не будет, поскольку революция — это приход к власти новой группы людей, а затем эта группа должна осуществить определённые преобразования. И опять меньшинство будет давить на большинство.

Та компания, которая собирается в Вильнюсе и их сторонники воспринимают себя в качестве новых революционеров, которые хотят изменить политический строй в стране. Но революционная деятельность — дело сложное, требующее идти на жертвы и риски для собственного благополучия. Ткачёв описывал требования к настоящему революционеру: «Потому на знамени революционной партии, партии действия, а не партии резонерства, могут быть написаны только следующие слова: борьба с правительством, борьба с установившимся порядком вещей, борьба до последней капли крови, до последнего издыхания» («Задачи революционной пропаганды в России»).

Готовы ли нынешние революционеры бороться «до последнего издыхания», такие ли у них высокие моральные качества, как были у учащейся молодёжи 70-х годов XIX века? Нет, не такие, а гораздо более низкие, и бороться «до последнего издыхания» они не предполагают. Вот типичный пример. В 2017-2018 годах в России был единственный оппозиционер (имя его несущественно, важно само явление), собирающий митинги протеста во многих городах. Основная тема этих выступлений — борьба с коррупцией. Тема крайне актуальная, но вот, что удивительно. На митинг приходили не люди зрелого возраста, которые уже могли сталкиваться с коррупцией и не хотели мирится с этим уродливым явлением. Напротив, в них участвовали исключительно молодёжь, большей частью школьники старших классов. То есть те, кто живёт за счёт родителей и на личном примере с коррупцией не встречался.

У этого оппозиционера есть помощники, называемые координаторами. Один из них, по имени Егор, дал интервью государственной телерадиокомпании «Немецкая волна» (Deutsche Welle), которая отличается антироссийской направленностью. Этот молодой человек очень типичен для той части российской молодёжи, которая сочувствует идеям тех, кто собирается в Вильнюсе на форум свободной России. Егор был главой штаба протестов в Калининграде, ему на момент интервью было 20 лет. Отец Егора — предприниматель, так, что мальчик не из бедной семьи. Он признаёт, что давно хотел уехать учится в США, да там и остаться, следовательно, с Россией свою жизнь связывать не планировал, хотя и в организации всяких митингов активно участвовал. Он решил покинуть Россию раньше, чем планировал, из-за возбуждённого против него уголовного дела по статье «уклонение от призыва в армии». Таким образом, человек призывного возраста сбежал от службы в армии, нарушив при этом закон и пренебрегшим своим патриотическим долгом защищать родину. То есть мораль его сильно покорёжена. Поскольку многие митинги организовывались с нарушением закона, его участники задерживались, регистрировались и отпускались. Понятно, что у этих людей могли возникнуть из-за этого какие-то проблемы, но Егора это мало волновало, поскольку он собирался уехать и уехал из России (он поступил в университет в США, где обучение платное и дорогое). Конечно, такое поведение просто аморально. Отвечая на вопросы в ходе интервью, он высказался, в том числе, за легализацию наркотиков и проведение в России люстрации (законодательные ограничения, вводимые после смены власти для ограничения прав сторонников прежней власти). В интервью выяснилась любопытная деталь. У бизнеса отца Егора начались проблемы, которые якобы возникли из-за политической деятельности сына. Отношения в семье обострились, так что Егор стал общаться с родителями в присутствии своего адвоката. Это так странно для России, что парень 20 лет общается с собственным отцом только, если рядом личный адвокат. Кто его этому научил, и откуда взялись деньги на юриста? Кстати, сам Егор даже не упоминал, что он где-то работает, кроме штаба протестов. Видимо, эта работа хорошо оплачивается.

Совсем другой по своим моральным и нравственным качествам была революционная молодёжь в XIX веке. Ткачёв писал о ней «Наши юноши - революционеры не в силу своих знаний, a в силу своего социального положения. Большинство их - дети родителей пролетариев или людей весьма не далеко ушедших от пролетариев. Среда их вырастившая, состоит либо из бедняков в поте лица своего добывающих хлеб, либо живет на хлебах y государства; на каждом шагу она чувствует своё экономическое бессилие, свою зависимость. A сознание своего бессилия, своей необеспеченности, чувство зависимости - всегда приводят к чувству недовольства, к озлоблению, к протесту». Та молодёжь выступала за свои естественные права, против нищенской жизни для себя и обездоленного крестьянства. В революции они видели единственную возможность выйти из того положения, в которое втиснули их экономические и политические условия тогдашней социальной жизни. За что бьются молодые люди сейчас? Подобно упомянутому выше Егору, они мечтают достатке, о жизни на Западе, о западном образе мыслей, а если жить в России, так чтобы она стала, как Запад. И это — не дети бедняков.

Та компания, которая собиралась в Вильнюсе, и их сторонники, видят свою задачу, прежде всего в агитации против существующего государственного устройства в России. Такую же задачу формулировал почти сто пятьдесят лет тому назад и Ткачёв: «По отношению к образованному большинству, по отношению к привилегированной среде, ровно, как и по отношению к народу, она [революционная пропаганда] должна преследовать главнейшим образом цели, агитаторские. Она должна возбуждать в обществе чувство недовольства и озлобления существующим порядком, останавливая его внимание главным образом на тех именно фактах, которые всего более способны вызвать и разжечь это чувство» («Задачи революционной пропаганды в России»). Но вот, что примечательно. Точно такой агитацией, по тем же принципам в наше время занимаются западные страны, в том числе и упомянутая «Немецкая волна».

В XIX веке страны иногда воевали друг с другом, но в остальное время не вмешивались во внутренние дела других государств. Иная ситуация возникла в XXI веке. Появились новые типы войн, которые называют гибридными, то есть сложными. Иногда говорят о типах войн: экономическая, пропагандистская, информационная. Страны Запада уже не одно десятилетие ведут против России такую гибридную войну, в частности, пропагандистскую. Цель любой войны — снизить сопротивляемость государства, чтобы навязать его правительству свою волю. Конечно, можно бомбить города, разрушать хозяйство, так, что страна капитулировала и приняла условия победителя. Но в случае России это невозможно из-за её огромной военной мощи. Пропагандистская война построена за стимулирования недовольства населения действиями правительства. Один из способов — постоянно говорить только о проблемах в стране: повышении цен, авариях, стихийных бедствиях. Критически отзываться о всех положительных явлениях, утверждая, что всё это случайно и временно. Перспективы страны описывать исключительно в мрачных красках. Ни слова об успехах, о каких-то хороших событиях. Цель — создать у населения ощущения, что страна катится в пропасть, правительство не контролирует ситуацию, мало заботится нуждами населения. Таким образом предполагается подорвать доверие народа к власти, и готовить скоро ли, долго ли, смену политического режима. Например, в России проходит чемпионат мира по футболу. Большой всемирный праздник, все радуются, отзывы приехавших болельщиков восторженные. Но вот заголовок статьи о чемпионате на сайте британской ВВС 13 июля 2018 года: «Рост налогов, аресты, протесты, гол! Что произошло во время чемпионата мира». Собрали всё, что было, а ещё больше чего не было, упомянули о событиях, которые для наших граждан вообще неинтересны. И вместо праздника, как следует из статьи, в России сплошной ужас и кошмар. А о самом чемпионате лишь упомянули. В общем, вылили ведро грязи, в политическом смысле.

Когда этим занимаются неприязненно относящиеся к нам государства, это понятно. Соперничество в той или иной степени идёт ещё со времён первобытных племён. Но когда тем же самым занимаются граждане страны — то возникает вопрос, почему они это делают? В прежние времена русские революционеры уезжали в эмиграцию, поскольку в отечестве их бы преследовали по закону. Находясь за границей, они жили за свой счёт, на свой страх и риск. От других государств никакой помощи они не получали, да сама такая мысль никому бы и в голову не пришла бы. Выдающийся революционер Михаил Бакунин вспоминал в «Исповеди» о частых периодах откровенного бедствования, а Николай Бердяев, будучи всемирно известным философом, который 6 раз выдвигался на Нобелевскую премию по литературе писал в «Самопознании», что лишних денег почти никогда не было. Сам Карл Маркс, будучи выходцем из состоятельной семьи, жил довольно скудно: «Условия эмигрантской жизни, особенно наглядно вскрытые перепиской Маркса с Энгельсом, были крайне тяжелы. Нужда прямо душила Маркса и его семью; не будь постоянной самоотверженной финансовой поддержки Энгельса, Маркс не только не мог бы кончить «Капитала», но и неминуемо погиб бы под гнётом нищеты» (Ленин, «Карл Маркс»). Другое дело нынешние «революционеры». Они перебираются на Запад из-за более высокого уровня жизни. Антироссийская деятельность ныне хорошо оплачивается, поскольку является частью гибридной войны против российского государства. А если вы прямо или косвенно получаете деньги от иностранного государства, то вряд ли вашу деятельность можно назвать революционной.

Но здесь есть и моральная сторона. Пропагандистская война ведётся по принципу: чем хуже для России, тем лучше для нас. Ведь нужно возбуждать в обществе чувство недовольства и озлобления существующим порядком, останавливая его внимание главным образом на тех именно фактах, которые всего более способны вызвать и разжечь это чувство. То есть человек должен радоваться неприятностям страны, и горевать о её достижениях. Вот пример. В России в 2018 году проходил чемпионат мира по футболу — большой международный праздник. Российская сборная, имеющая самый низкий рейтинг, на удивление и радость болельщиков выступала вполне успешно. Толпы народа радостно ходили по улицам. Естественно, западные газеты, а также новые «революционеры» восприняли эту новость с крайним огорчением, что они многократно высказывали в газетах, на телевидении и в Интернете А почему? По их мнению, это укрепляет «правящий режим». Праздник спорта в России — очень плохо, поскольку это улучшает отношение к нашей стране со стороны других государств. С точки зрения таких людей, хороших урожай зерна, снижение смертности, повышение зарплаты — это всё большое огорчение, поскольку улучшает доверие населения к правительству. А радостное событие — это неурожай, снижение уровня жизни, крупная авария с гибелью людей. Вам хочется жить рядом с такими злобными людьми?

Образованные интеллигенты, мнящие и называющие себя демократами, лакействующие перед Западом, — такова, в сущности, вся эта оппозиционная компания. Оттенков среди этой публики очень много, но они никакого серьезного значения, с политической точки зрения, не имеют, ибо всё сводится к тому, насколько лицемерно или искренне, грубо или тонко, аляповато или искусно исполняют они свои лакейские обязанности по отношению к западным хозяевам. Политическому лакею полагается по должности цивилизованная внешность и соответственные манеры. Лакею даже разрешается известная забота о народе России, поскольку это даже выгодно для хозяина, ибо даёт возможность ему «упражнять» свою благотворительность — в первую голову, разумеется, по отношению к послушным представителям так называемого среднего класса. Чем умнее и образованнее те политические круги, которые держат лакеев, тем систематичнее и обдуманнее проводят они свою политику, используя лакеев для того, чтобы хоть как-то потрясти Россию, которая не собирается вести себя по установленными США политическими и экономическими правилам.

 

Был ли распад Советского Союза неизбежным?

Почему удалось победить в гражданской войне и интервенции?

О распаде Советского Союза идут нескончаемые споры: можно ли было этого избежать или этот процесс был неотвратим? Но ведь здесь было два события: крушение социалистического строя и распад государства. Поэтому мы имеем два вопроса, а не один. Первый — относительно политической системы, второй — относительно государства.

Насколько закономерна была с точки зрения марксизма революция в России? Например, «Манифест Коммунистической партии» был опубликован в 1848 году на на английском, французском, немецком, итальянском, фламандском и датском языках. Вот в каких странах, по первоначальным прикидкам, и должна была произойти пролетарская революция, которая, как полагал Маркс победит одновременно в нескольких государствах Западной Европы. Свои теории он разрабатывал изучая, прежде всего, экономические отношения в Англии. Страны Восточной Европы были вне интересов Маркса из-за слабого развития капитализма и практически отсутствия пролетариата. То есть марксизм был предназначен для условий Западной Европы, учитывал особенности её экономического и политического состояния и психологию её населения. И когда появившиеся в России социалисты писали Марксу письма с просьбой их проконсультировать, он всегда подчёркивал, что выводы в своих исследованиях делал для западноевропейских стран, в которых экономические условия отличались от российских.

После реформ 1861 года в России начали быстро развиваться капиталистические отношения и формироваться пролетариат. Анализируя развитие капитализма в XX веке, Ленин пришёл к выводу о возможности победы социализма первоначально в одной стране: «Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой, капиталистической стране» («О лозунге Соединенные Штаты Европы»). Хотя рабочий класс в России по сравнению с Западной Европой был несравненно менее развит и по относительной численности, и по своему политическому развитию, но многие обстоятельства ослабили возможность буржуазии в России оказать сопротивление пролетарскому движению.

Ещё осенью 1917 года восстание русского пролетариата и завоевание им государственной власти представлялось смелой, но безнадёжной попыткой. Тогда казалось, что всемирный империализм — это громадная и непобедимая сила, и что рабочие отсталой страны, делая попытку восстать против него, поступают, как безумцы. Но — получилось.

Ленин писал, что в России к октябрю 1917 года сложились благоприятные условия для начала социалистической революции: «1) возможность соединить советский переворот с окончанием, благодаря ему, империалистской войны, невероятно измучившей рабочих и крестьян; 2) возможность использовать на известное время смертельную борьбу двух всемирно-могущественных групп империалистских хищников, каковые группы не могли соединиться против советского врага; 3) возможность выдержать сравнительно долгую гражданскую войну, отчасти благодаря гигантским размерам страны и худым средствам сообщения; 4) наличность такого глубокого буржуазно-демократического революционного движения в крестьянстве, что партия пролетариата взяла революционные требования у партии крестьян (социалистов-революционеров, партии, резко враждебной, в большинстве своем, большевизму) и сразу осуществила их благодаря завоеванию политической власти пролетариатом; — таких специфических условий в Западной Европе теперь нет и повторение таких или подобных условий не слишком легко» («Детская болезнь "левизны" в коммунизме», 1920 г.).

В беседе с товарищами на III конгрессе коммунистического Интернационала в 1921 году Ленин рассказал, как менялась политическая тактика по мере развития революционных предпосылок. В начале войны большевики придерживались только одного лозунга — гражданская война и притом беспощадная и каждого, кто не выступал за гражданскую войну, они клеймили как предателя. Но в марте 1917 года руководство партии, вернувшись в Россию, совершенно изменило свою позицию. Поговорив с крестьянами и рабочими, большевики увидели, что они все стоят за защиту отечества, а таких простых рабочих и крестьян нельзя называть негодяями и предателями. Это стали характеризовать как «добросовестное оборончество». Ленин объяснил, что первоначальная позиция в начале войны была правильной, поскольку тогда важно было создать определённое, решительное ядро в партии. Последующая позиция была также правильной, так как она исходила из того, что нужно было завоевать массы.

После Февральской революции большевики вели весьма разумную политику. Свою борьбу против парламентарной буржуазной республики и против меньшевиков они начали очень осторожно и не призывали в начале к свержению правительства, а разъясняли невозможность его свержения без предварительных изменений в составе и настроении Советов, где они ещё не имели большнства. Они не провозглашали бойкота буржуазного парламента, учредилки (Учредительного собрания), а говорили, что буржуазная республика с учредилкой лучше такой же республики без учредилки, а рабоче-крестьянская, советская республика лучше всякой буржуазно-демократической, парламентарной республики. Такая осторожная и длительная подготовка во многом способствовала успеху восстания в октябре 1917 года и удержанию победы.

Почему большевикам сравнительно быстро и легко удалось захватить власть в стране и начать социалистические преобразования? Ленин в статье «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата» (декабрь, 1919 г.) показал это на цифрах. Он проанализировал опубликованные результаты выборов во Всероссийское учредительное собрание (учредилку) по по 54 округам из 79. Эти округа охватывали европейскую часть и Сибирь. Большевики, то есть партия пролетариата, получили 25%; мелкобуржуазные партии: меньшевики, эсеры — 62%; партии, отражающие интересы буржуазии и помещиков: кадеты и прочие — 13%. Таким образом, правые партии очевидно и разгромно проиграли. Но и левая партия — большевиков — набрала относительно немного голосов. Однако, если посмотреть по регионам, то картина становиться сложнее. В Поволжско-Чернозёмном регионе, в Сибири и на Украине, то есть там, где преобладало крестьянское население, эсеры получили 70% и более. Но в Северном и Центрально-Промышленном регионах большевики получили, соответственно, 40% и 44% против 38% и 38% у эсеров. В Западном регионе у большевиков было 44% против 43% у эсеров. Таким образом, в промышленных центрах большевики имели небольшое, но преобладание над эсерами. В армии и флоте эсеры имели небольшое преимущество: 43% против 38% у большевиков, но можно утверждать, что вооружённые силы были в значительной мере большевистскими.

По крупным городам преимущество большевиков было существенным: в Петербурге — 45% против 16% у эсеров, в Москве — 56% против 25% у эсеров, в Петроградской губернии — 50% против 26%, в Московской — 56% против 25% у эсеров, в Тверской — 54% и 39% у эсеров, во Владимирской — 56% против 32% у эсеров, в Лифляндской — 72% против 0% у эсеров.

Как же могло произойти такое чудо (Ленин часто употреблял это слово), как победа большевиков, имевших ¼ голосов, над мелкобуржуазными демократами, шедшими в союзе с буржуазией и вместе с ней владевшими ¾ голосов? Большевики победили, прежде всего, потому, что имели за собой громадное большинство пролетариата, а в нём самую сознательную, энергичную и революционную часть. Конкурирующая с ними среди пролетариата партия меньшевиков, потерпела к этому времени поражение на выборах (9 млн голосов против 1,4 млн).

Кроме того, большевики имели могучий ударный кулак в столицах, то есть в решающий момент в решающем пункте имели подавляющий перевес сил. Столицы или вообще крупнейшие торгово-промышленные центры в значительной степени решают политическую судьбу страны. В обеих столицах большевики имели почти вчетверо больше, чем эсеры, мало того, больше, чем эсеры и кадеты вместе взятые.

Победу, среди прочего, обеспечило и то новое, что Ленин внёс в классический марксизм. Европейские социалисты полагали, что пролетариат должен сначала завоевать большинство посредством всеобщего избирательного права, потом получить на основании такого большинства государственную власть и затем уже, на этой основе «последовательной» (иногда говорят: «чистой») демократии, организовать социализм. Коммунисты в России на основании опыта русской революции пришли к выводу: пролетариат должен сначала низвергнуть буржуазию и завоевать себе государственную власть, а потом эту государственную власть, то есть диктатуру пролетариата, использовать как орудие своего класса в целях приобретения сочувствия большинства трудящихся. Реальная жизнь показала, что лишь в долгой и жестокой борьбе тяжёлый опыт колеблющейся мелкой буржуазии приводит её, после сравнения диктатуры пролетариата с диктатурой капиталистов, к выводу, что первая лучше последней.

Завоевав государственную власть, большевики немедленно объявили старый государственный аппарат распущенным и передали всю власть Советам. А в Советы допускались только трудящиеся и эксплуатируемые, при исключении всех и всяческих эксплуататоров. Таким образом, сразу, одним ударом после завоевания государственной власти была отвоёвана у буржуазии громадная масса её сторонников из мелкобуржуазных и социалистических партий. Гениальность Ленина заключалась в том, что он буквально на ходу улавливал происходящие изменения, определял их суть и быстро менял тактику. Так было с аграрной программой. Большевики отказались от своей и осуществили эсеровскую программу. Это обеспечило переход крестьян на их сторону, и таким образом пролетариат отвоевал у эсеров крестьянство.

Советскую власть часто упрекали в том, что она, разогнав Учредительное собрание, нарушила демократию. В ответ на эти обвинения Ленин объяснял, что большевики не придавали значения той демократии и тому Учредительному собранию, которые возникли при существовании частной собственности на средства производства и землю, когда люди не были равны между собою, когда имеющий собственный капитал был хозяином, а остальные, трудящиеся у него, были его наёмные рабы. Такая демократия только прикрывала собою неравенство и эксплуатацию даже в самых передовых государствах. Социализм же ставит своей задачей борьбу против всякой эксплуатации человека человеком, и потому социалисты являются сторонниками демократии лишь постольку, поскольку она облегчает положение трудящихся и угнетённых.

Как вскоре стало ясно, власть захватить оказалось намного легче, чем её удержать. «Весна 1918 года была очень тяжёлая. Моментами было такое чувство, что все ползёт, рассыпается, не за что ухватиться, не на что опереться. С одной стороны, было совершенно очевидно, что страна загнила бы надолго, если бы не Октябрьский переворот. Но с другой стороны, весной 1918 года невольно вставал вопрос: хватит ли у истощённой, разорённой, отчаявшейся страны жизненных соков для поддержания нового режима? Продовольствия не было. Армии не было. Государственный аппарат еле складывался. Всюду гноились заговоры. Чехословацкий корпус держал себя на нашей территории как самостоятельная держава. Мы ничего, или почти ничего, не могли ему противопоставить» (Троцкий, «Вокруг Октября»).

Ленин позже вспоминал, что несмотря на всю тяжесть Брестского мира, была надежда на строительство социализма в мирных, спокойных условиях: «В начале 1918 года, когда после краткого по времени, очень сильного по удару наступления немецкого империализма в условиях полного распада старой капиталистической армии, в условиях, когда армии своей мы не имели и в короткий срок создать её не могли, хищники немецкого империализма навязали нам Брестский мир. Казалось, что военные задачи вследствие слабости реальной силы Советской власти отошли на второй план. Казалось, что мы сможем перейти к задачам мирного строительства... Тогда, после краткого перерыва войны с немецким империализмом, перед нами стали на первый план задачи мирного строительства...Гражданская война ещё не начиналась. Краснов только ещё появлялся на Дону, пользуясь немецкой помощью. На Урале и на севере не было никаких выступлений. В руках Советской республики была громадная территория, за исключением того, что от неё отнял Брестский мир. Обстановка была такова, что можно было рассчитывать на продолжительный период мирной работы» ( речь на III Всероссийском съезде профсоюзов).

Гражданская война началась в июне 1918 года с мятежа чехословацкого военного корпуса, который был сформирован в России ещё до революции из чехов и словаков, попавших в плен в качестве солдат австро-венгерской армии. По соглашению от 26 марта 1918 года Советское правительство предоставило корпусу возможность выехать из России через Владивосток при условии сдачи корпусом оружия и удаления из командного состава русских офицеров. Но контрреволюционное командование корпуса по указке и при поддержке США, Англии и Франции спровоцировало в конце мая вооружённый мятеж чехословаков против Советской власти. Действуя в тесном контакте с белогвардейцами и кулачеством, белочехи заняли значительную часть Урала, Поволжья, Сибири, повсеместно восстанавливая власть буржуазии. В районах, занятых чехословацкими мятежниками, были образованы при участии меньшевиков и эсеров белогвардейские правительства.

30 октября 1918 года турецкое правительство подписало со странами Антанты Мудросское перемирие, которое включало, в частности, пункт о согласии Турции на оккупацию Баку державами Антанты. В ноябре 1918 года турки в соответствии с этим соглашением вывели свои войска из Баку, и город был оккупирован англичанами. Советская власть осталась без нефти.

Гражданская война за четыре года причинила России неисчислимые тягости. Сохранить остатки промышленности, чтобы не совсем разбежались рабочие, создать армию — вот главные задачи, которую себе ставили большевики.

Ситуация была настолько тяжёлая, что 4 февраля 1919 года советское правительство сделало империалистическим державам предложение о прекращении гражданской войны на следующих условиях: 1) Советская Россия признает царские долги капиталистическим странам; 2) в качестве гарантии выплаты займов и процентов по ним она соглашается отдать в залог некоторые сырьевые ресурсы; 3) предоставит концессии по их выбору; 4) готова пойти на территориальные уступки в форме военной оккупации некоторых областей вооруженными силами Антанты или ее русских агентов. В марте для переговоров прибыл представитель Антанты Буллит. Однако эти предложения были расценены Англией, Францией, США, Японией и белыми армиями как доказательство слабости большевиков. Им казалось тогда, что стоит только сделать ещё одно усилие и Советская власть падёт. Иностранные державы отказались принять эти предложения. Они расширили интервенцию и усилили поддержку белым армиям. Вскоре после отъезда Буллита из Советской России Колчаку удалось добиться некоторых успехов на Восточном фронте, и Антанта, надеясь на разгром Советского государства, отказалась от переговоров о мире. Вильсон запретил публиковать привезенный Буллитом проект соглашения, а Ллойд Джордж, выступая в парламенте, заявил, что он вообще не имеет отношения к переговорам с Советским правительством.

На Дальнем Востоке крайняя опасность исходила от Японии, но здесь на помощь пришли противоречия между державами: «Если мы возьмем Японию, которая держала в своих руках почти всю Сибирь и которая, конечно, могла помочь во всякое время Колчаку, — основная причина, почему она этого не сделала, заключается в том, что её интересы коренным образом расходятся с интересами Америки, что она не хотела таскать каштаны из огня для американского капитала» (Ленин, речь на VIII Всероссийском съезде советов, 22.12.1920 г.).

Страны Антанты не могли вести крупную интервенцию против России, поскольку оказалось, что французские и английские войска не желали воевать против рабочих и крестьян и заражались социалистической идеологией, с которой возвращались на родину. Тогда Запад решил натравить на Советскую власть малые пограничные государства. Были пущены в ход все способы давления: финансового, продовольственного, военного характера, чтобы заставить Эстляндию, Финляндию, Латвию, Литву и Польшу идти против России. Сознавая важность положения, Антанта приложила все усилия, чтобы добиться этой помощи, и тем не менее она потерпела крах. История похода Юденича на Петроград показала, что этот второй метод ведения войны сорвался. А ведь самой небольшой помощи Финляндии или — немного более — помощи Эстляндии было бы достаточно, чтобы решить судьбу Петрограда. Во всех этих малых государствах нации были настроены решительно враждебно к Советской России, тем не менее большевикам удалось правительства этих стран повернуть на свою сторону.

Как это удалось? Потому, что каждое из этих государств после пережитой империалистской войны не могло не колебаться в вопросе о том, есть ли им расчёт бороться против большевиков, когда другим претендентом на власть в России, является только Колчак или Деникин, то есть представители старой империалистской России.

Если первые месяцы после революции Советская власть держалась потому, что германский и английский империализм были в мёртвой схватке друг с другом, если после этого полугодия она держалась ещё больше полугода потому, что войска Антанты оказались неспособными бороться против России, то следующий год удалось продержаться с успехом потому, что попытка великих держав мобилизовать малые страны потерпела крушение из-за противоречия интересов международного империализма и интересов этих стран.

Однако никто не отвергал общего положения, что пролетарская революция может стать победоносной лишь победив в нескольких наиболее развитых странах. Поэтому большевики рассчитывали, что Октябрьский переворот послужит катализатором для революций в других странах. «Если мы взяли всё дело в руки одной большевистской партии, то мы брали его на себя, будучи убеждены, что революция зреет во всех странах, и, в конце концов... международная социалистическая революция придёт... Наше спасение от всех этих трудностей — повторяю — во всеевропейской революции» (Ленин, речь на седьмом экстренном съезде РКП(б), март, 1918 г). Выступая в Московском совете 23.04.1918 года, Ленин говорил: «Мы погибнем, если не сумеем удержаться до тех пор, пока мы не встретим мощную поддержку со стороны восставших рабочих других стран».

В первые годы Советской власти идея скорой победы мировой революции всё-таки представлялась вполне реальной, и казалось, что вот-вот западноевропейские государства разрушатся, и их бывшие граждане объединятся в одном государстве рабочих и крестьян. В резолюции IV Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов в марте 1918 года говорилось: «Съезд глубочайше убеждён, что международная рабочая революция не за горами и что полная победа социалистического пролетариата обеспечена, несмотря на то, что империалисты всех стран не останавливаются перед самыми зверскими средствами подавления социалистического движения». Год спустя, в декабре 1919 года на VII съезде советов Ленин говорил проблемах России в связи с запаздыванием революции в Европе: «Наша, если можно так выразиться, ставка на международную революцию подтвердилась всемерным образом, если смотреть в общем и целом. Но с точки зрения быстроты развития мы пережили время особенно тяжёлое, мы испытали на себе, что развитие революции в более передовых странах оказалось гораздо более медленным, гораздо более трудным, гораздо более сложным. Это не может нас удивлять, потому что — естественное дело — для такой страны, как Россия, было гораздо легче начать социалистическую революцию, чем для передовых стран. Но, во всяком случае, это более медленное, более сложное, более зигзагообразное развитие социалистической революции в Западной Европе возложило на нас невероятнейшие трудности».

Осенью 1918 года начали назревать революционные события в Германии, которые вселили большие надежды на европейский пролетариат. Ленин писал Свердлову и Троцкому 1.10.1918 г.: «Дела так ускорились в Германии, что нельзя отставать и нам...Международная революция приблизилась за неделю на такое расстояние, что с ней надо считаться как с событием дней ближайших. Никаких союзов ни с правительством Вильгельма, ни с правительством Вильгельма II + Эберт и прочие мерзавцы. Но немецким рабочим массам, немецким трудящимся миллионам, когда они начали своим духом возмущения (пока еще только духом), мы братский союз, хлеб, помощь военную начинаем готовить. Все умрём за то, чтобы помочь немецким рабочим в деле движения вперед начавшейся в Германии революции. Вывод: 1) вдесятеро больше усилий на добычу хлеба (запасы все очистить и для нас и для немецких рабочих). 2) вдесятеро больше записи в войско. Армия в 3 миллиона должна быть у нас к весне для помощи международной рабочей революции».

А в телеграмме Орловскому и Курскому обкомам от 9. XI. 1918 г. Ленин писал уже о задачах совместных боевых действий: «...Вильгельм отрекся от престола. Необходимо напрячь все усилия для того, чтобы как можно скорее сообщить это немецким солдатам на Украине и посоветовать им ударить на красновские войска, ибо тогда мы вместе завоюем десятки миллионов пудов хлеба для немецких рабочих и отразим нашествие англичан, которые теперь подходят эскадрой к Новороссийску». Но, как известно, немецкие рабочие в конце-концов выбрали не пролетарскую революцию, а нацистский режим.

В 1919 году вспыхнула революция в Венгрии. Против неё при поддержке Антанты выступила румынская армия. Венгры просили о помощи, но Советская Россия сама с трудом отбивалась от наседающих со всех сторон врагов. Ленин писал в июле 1919 года в ответ на сообщение Бела Куна о тяжёлом положении Венгерской Советской республики в связи с начавшейся интервенцией и просьбу о срочной помощи со стороны Советской России: «Мы знаем тяжёлое и опасное положение Венгрии и делаем всё, что можем. Но быстрая помощь иногда физически невозможна».

Революция в европейских странах задерживалась, и в конце 1919 года уже начали появляться сомнения в возможности рабочих в Европе самостоятельно осуществить пролетарскую революцию: «Само собой понятно, что окончательно может победить только пролетариат всех передовых стран мира, и мы, русские, начинаем то дело, которое закрепит английский, французский или немецкий пролетариат; но мы видим, что они не победят без помощи трудящихся масс всех угнетенных колониальных народов, и в первую голову народов Востока» (Ленин, доклад на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22.11.1919 г.).

Но надежда на европейский пролетариат не угасала, и выступая 29 марта 1920 года на открытии IX съезда партии, Ленин выразил уверенность в скорой победе социализма в Германии: «...что особенно наполняет нас радостью и бодростью, это те вести, которые каждый день мы получаем из Германии и которые показывают, что, как ни трудно, ни тяжело рождается социалистическая революция, пролетарская советская власть в Германии растёт неудержимо... что не далеко время, когда мы будем идти рука об руку с немецким советским правительством».

Если бы изначально не было уверенности в революции в Европе, возможно, её не было бы и в России. Ленин, выступая на торжественном собрании 6 ноября 1920 года говорил: «Три года тому назад, когда мы сидели в Смольном, восстание петроградских рабочих показало нам, что оно более единодушно, чем мы могли ожидать, но, если бы в ту ночь нам сказали, что через три года будет то, что есть сейчас, будет вот эта наша победа, — никто, даже самый заядлый оптимист, этому не поверил бы. Мы тогда знали, что наша победа будет прочной победой только тогда, когда наше дело победит весь мир, потому что мы и начали наше дело исключительно в расчёте на мировую революцию». Хотя Маркс и Энгельс были уверенны в победе пролетариата в Западной Европе, но этого не произошло. Возможно, причиной этого было особое состояние психологии и привычек западного обывателя, которые ни Маркс, ни Энгельс не смогли понять и учесть.

В чём причины победы Советской власти, одержанные в почти безвыходной ситуации? Ленин объяснил, почему была одержана одна из важнейших — над армией Колчака: «...если бы не опыт крестьянства, которое сравнивало власть диктаторов буржуазии с властью большевиков, этой победы не было бы. А ведь диктаторы начали с коалиции, с Учредительного собрания, в этой власти участвовали те же эсеры и меньшевики... Колчак начал в союзе с ними, с людьми, которым оказалось мало опыта Керенского, и они проделали второй опыт. Он потребовался для того, чтобы против большевиков поднялись окраины, самые оторванные от центра. Мы не могли дать крестьянам в Сибири того, что дала им революция в России. В Сибири крестьянство не получило помещичьей земли, потому что там её не было, и потому им легче было поверить белогвардейцам. В эту борьбу были вовлечены все силы Антанты и той армии империалистов, которая менее всего в войне пострадала, — армии японской. Мы знаем, что сотни миллионов рублей были употреблены на помощь Колчаку, что были использованы все средства для его поддержки. Чего же не было на его стороне? Всё было. Всё, что есть у могущественных держав мира, крестьянство и громадная территория, где промышленного пролетариата почти не было. Отчего же все это разбилось? Оттого, что опыт рабочих, солдат и крестьян ещё раз показал, что большевики в своих предсказаниях, в своем учёте соотношения общественных сил были правы, говоря, что союз рабочих и крестьян трудно осуществляется, но во всяком случае является единственным непобедимым союзом против капиталистов» (речь на соединённом заседании, посвящённом двухлетней годовщине октябрьской революции, 7.11. 1919 г.).

В конце концов, в отсутствии международной победы пролетариата, Россия отвоевала себе право на самостоятельное существование рядом с капиталистическими державами. Гражданская война и интервенция изменила весь ход революционных преобразований в России. Страна была полностью разорена, и вместо строительства социализма, пришлось начать с возрождения государства из руин. Не большевики были причиной разрухи, а страны Антанты и Японии, которые поддерживали контрреволюционные восстания и мятежи, и сами оккупировали значительные области России.

«Мы представляли себе...грядущее развитие в более простой, в более прямой форме, чем оно получилось. Мы говорили себе, говорили рабочему классу, говорили всем трудящимся как России, так и других стран: нет другого выхода из проклятой и преступной империалистической бойни, как выход революционный, и, разрывая империалистическую войну революцией, мы открываем единственно возможный выход из этой преступнейшей бойни для всех народов. Нам казалось тогда, — и не могло казаться иначе, — что эта дорога является ясной, прямой и наиболее лёгкой. Оказалось, что на эту прямую дорогу, которая только одна действительно вывела нас из империалистических связей, из империалистических преступлений и из империалистической войны, продолжающей угрожать всему остальному миру, оказалось, что по крайней мере так быстро, как мы рассчитывали, на эту дорогу другим народам вступить не удалось. И если тем не менее мы видим теперь то, что получилось, видим единственную социалистическую Советскую республику, существующую в окружении целого ряда бешено-враждебных ей империалистических держав, то мы задаём себе вопрос: как могло это получиться?» (Ленин, доклад на IX Всероссийском съезде советов, 23.12.1921 г.).

Тяжёлый путь установления социализма в России.

К началу двадцатых годов положение страны было катастрофическим. Разруха вследствие мировой, а затем и навязанной гражданской войны свела основные задачи Советской власти к самому примитивному: «Это — задача о хлебе, задача о топливе, задача борьбы со вшами. Вот три простейших задачи, которые дадут нам возможность построить социалистическую республику...Третья наша задача есть борьба со вшами, теми вшами, которые разносят сыпной тиф. Этот сыпной тиф среди населения, истощенного голодом, больного, не имеющего хлеба, мыла, топлива, может стать таким бедствием, которое не даст нам возможности справиться ни с каким социалистическим строительством» (Ленин, доклад на VIII Всероссийской конференции РКП(б), 2.12.1919 г.).

Причиной того отчаянного положения, в котором оказалась Россия, было то, что от центральных, промышленных районов были отрезаны все наиболее хлебные районы — Сибирь, юг, юго-восток; был отрезан один из главных источников угля — Донецкий бассейн, отрезаны были источники нефти.

Голод мучил всё население без исключения. Ленин писал в Оргбюро ЦК РКП(б) 8..01919 г.: «Сейчас ещё получил из надежного источника сообщение, что члены коллегий голодают... голодают и сами и семьи!! 100-200 человек надо подкормить».

К разрухе, причинённой империалистической и гражданской войнами, прибавился неурожай и голод в Поволжье. Скудные пайки, выдаваемые по карточкам, были ещё более сокращены. 400 граммов полуржаного, полуовсяного хлеба, суп из селедочных голов, немного жидкой каши. Всегда хотелось есть...

Для получения хлеба ввели продразверстку, которая была вынужденной мерой, поскольку рабочие в городах голодали, а в деревне хлеб был. Ленин в докладе на IX съезде РКП(б) сообщал: «Недавно вышел "Бюллетень Центрального Статистического Управления"...Там есть две интересные цифры: в 1918 и 1919 годах рабочие потребляющих губерний получали 7 пудов, а крестьяне производящих губерний потребляли 17 пудов в год. До войны они же потребляли 16 пудов в год». Отношения с крестьянами были сложными.

Без продразвёрстки страна бы не выжила и в прямом и в переносном смыслах. «Она вызвана крайней нуждой, безвыходным положением. Вы знаете, что, в течение нескольких лет после победы рабочей революции в России, нам пришлось после империалистической войны выдержать войну гражданскую, и теперь можно сказать без преувеличений, что среди всех стран, которые были втянуты в империалистическую войну, даже из тех, которые больше всего пострадали от нее, потому что она происходила на их территории, всё-таки нет ни одной, которая пострадала бы так, как Россия, потому что, после четырехлетней империалистической войны, мы вынесли три года гражданской войны, которая, в смысле разорения, уничтожения, ухудшения условий производства, была гораздо хуже, чем война внешняя, потому что война эта была в центре государства. Это отчаянное разорение представляет из себя основную причину того, почему мы вначале, в эпоху войны, особенно, когда гражданская война отрезала хлебные районы, как Сибирь, Кавказ и всю Украину, а также отрезала и снабжение углем и нефтью и сократила возможность подвоза остального топлива, — почему мы, будучи в осаждённой крепости, не могли продержаться иначе, как применением развёрстки, то есть взять все излишки у крестьян, какие только имеются, взять иногда даже не только излишки, а и кое-что необходимое крестьянину, лишь бы сохранить способной к борьбе армию и не дать промышленности развалиться совсем. В течение гражданской войны эта задача была необыкновенно трудной, а если взять оценку её другими партиями, то она всеми объявлялась задачей неразрешимой. Взять меньшевиков и эсеров, то есть партию мелкой буржуазии и партию кулаков. Эти партии больше всего кричали в течение самых острых моментов гражданской войны, что большевики затеяли дело сумасбродное, что удержаться в гражданской войне, когда на помощь белогвардейцам пришли все державы, нельзя. В самом деле, задача была чрезвычайно трудная, требовавшая напряжения всех сил, и была успешно выполнена только потому, что те жертвы, которые вынесли за это время рабочий класс и крестьянство, были, можно сказать, сверхъестественными. Никогда такого недоедания, такого голода, как в течение первых лет своей диктатуры, рабочий класс не испытывал. И понятно, что для решения этой задачи не было никаких возможностей, кроме развёрстки, в смысле взятия всех излишков и части необходимого крестьянину. "Ты тоже поголодай, но мы все вместе отстоим своё дело и прогоним Деникина и Врангеля", — никакого другого решения нельзя было себе представить» (Ленин, доклад «О продовольственном налоге» на собрании секретарей и ответственных представителей ячеек РКП(б) г. Москвы и Московской губернии 9.04.1921 г.).

В обмен на хлеб крестьянам нужно бы давать товары, но их не было, поскольку стояли заводы и фабрики. Рабочих не хватало, поскольку они были мобилизованы на фронт. Не отправить их туда было нельзя, ибо тогда бы Советская власть погибла и трудящиеся не избавились бы от угнетения. 31 января 1919 года Ленин телеграфировал комиссару труда Иванову: «Военная необходимость повелительно диктует максимальное усиление производительности Ижевского оружейного завода. Главное препятствие — недостаток рабочих. Совет Обороны ещё две недели назад возложил на профессиональный союз металлистов обязательство срочно переселить в Ижевск пока 5000 рабочих, рассчитывая в особенности на петроградских рабочих, которые нашли бы в Ижевске работу, жилища, вполне достаточное питание...Предлагаю срочно телеграфировать, когда именно, сколько рабочих будут откомандированы из Петрограда в Ижевск». Отправка рабочих из голодающего Петрограда была ещё и способом спасти их и их семьи от голода.

В апреле того же года Ленин пишет в Петроград: «...Сегодня получил телеграмму от Зиновьева об остановке нескольких заводов в Питере, крупных, из-за недостатка нефти...Но думаю, что нефти нет и не будет. Советую двинуть этих рабочих поголовно на Украину, на Дон, на Восток на 3 месяца. Глупо голодать, гибнуть в Питере, когда можно отвоевать хлеб и уголь...Также продолжать мобилизацию партийных работников, особенно в прифронтовые места. Ещё и ещё надо "грабить Питер", то есть брать из него людей, ибо иначе не спасти ни Питера, ни России. Разные отрасли управления и культурно-просветительной работы в Питере можно и должно ослабить на 3 месяца вдесятеро. Тогда спасём и Россию и Питер. Других рабочих уровня питерцев у нас нет».

Ситуация складывалась совершенно тяжёлая. Двигаясь на восток и освобождая Урал, большевики были вынуждены мобилизовать немедленно и поголовно рабочих освобождающихся уральских заводов для скорейшего разгрома врага. Рабочие уходили, заводы и фабрики останавливались.

Помимо продовольственного, страну охватил транспортный кризис, который доходил до того, что железные дороги грозили полной остановкой. Осенью 1919 года число неисправных паровозов дошло до 60%. По оценкам к весне 1920 г. процент таких паровозов должен дойти до 75%. Железнодорожное движение теряло при этом всякий смысл, так как при помощи 25% работающих паровозов можно было бы лишь обслуживать потребности самих железных дорог, живших на громоздком древесном топливе.

В феврале 1920 года Ленин докладывал, что запасов хлеба в Москве оставалось всего на три дня, а десятки поездов остановились, потому что не хватало топлива, и хлеб не могли подвезти. У крестьян по продразвёрстке отбирали значительные запасы хлеба, который большевики рассматривали как ссуду рабочим. Ссуду надо было отдавать товаром, например, солью, поскольку во многих местах крестьянство страшно страдало от её отсутствия. В стране были огромнейшие запасы, но невозможно было подвезти, так как транспорт не справляется с задачами перевоза абсолютно необходимого количества хлеба. Руководство транспортом было передано Троцкому, применившего чрезвычайные административные меры, и положение стало улучшаться.

Тяжёлый неурожай 1920 года, бескормица и падёж скота сделали положение крестьянских хозяйств и вовсе невыносимым.

В 1921 году ситуация не улучшилась. Ленин признавал, что без известной помощи из-за границы восстановление крупной промышленности и восстановление правильного товарообмена либо невозможно, либо означает такую оттяжку, которая чрезвычайно опасна. Крайне сложно было восстанавливать крупную промышленность. Осенью и зимой 1920 года некоторые из важных отраслей были запущены, но их пришлось остановить. Было много фабрик, имеющих возможность снабжаться в достаточной мере рабочей силой, имеющих возможность снабжаться сырьем; почему же работа этих фабрик была прервана? Потому, что не нашлось достаточного продовольственного и топливного фонда. Без того, чтобы иметь 400 миллионов пудов хлеба как государственный запас, обеспеченный правильным распределением помесячно, без этого о каком бы то ни было правильном хозяйственном строительстве, о восстановлении крупной промышленности и говорить было нельзя. А до восстановления Донбасса, до тех пор, пока не появится возможность регулярного получения нефти, остаётся только лес и дровяное отопление. Собрать необходимые 400 миллионов пудов путём старой разверстки в 19220 и 1921 годах не получилось. В 1921 году на страну снова обрушилась засуха, вызвавшая голод в ряде губерний.

Предельно ясно Ленин обрисовал драматическое положение страны в письме от 7 октября 1921 года в Бугунский совет ловцов и рабочих северного побережья: «Дорогие товарищи! До вас, конечно, дошла уже весть об огромной беде — о небывалом голоде, постигшем всё Поволжье и часть Приуралья. Начиная от Астраханской губернии и кончая Татарской республикой и Пермской губернией, всюду засуха выжгла почти окончательно и хлеб и траву. Миллионы людей — трудовых крестьян и рабочих, миллионы скота готовы погибнуть и гибнут уже. Русских и мусульман, оседлых и кочевых — всех одинаково ждет лютая смерть, если не придут на помощь свои товарищи — рабочие, трудовые крестьяне, пастухи и рыбаки из более благополучных местностей. Конечно, Советская власть со своей стороны спешит на помощь голодающим, она послала уже им в срочном порядке более 12 миллионов пудов хлеба на озимое обсеменение, посылает сейчас продовольствие, организует столовые и прочее. Но всего этого мало. Беда так велика, Советская республика так разорена царской войной и белогвардейцами, что государственными средствами можно кое-как пропитать до будущего урожая едва одну четвертую часть нуждающихся. На помощь богачей-капиталистов тоже рассчитывать нечего. Капиталисты, управляющие сейчас сильнейшими государствами в мире — как Англия, Америка, Франция, — правда, заявили нам, что они-де тоже хотят помогать нашим голодающим крестьянам, но на таких условиях, которые означают передачу в их руки всей власти над нашей Рабоче-Крестьянской республикой. Дело понятное. Когда же видано, чтобы кровопиец рабочего человека, капиталист и ростовщик, помогал ему бескорыстно. Голодом трудового человека класс капиталистов всегда пользовался, чтобы закабалить его тело и душу. И нашим голодом хотят сейчас воспользоваться, чтобы уничтожить нашу кровью добытую свободу, навеки вырвать власть из рук рабочих и крестьян и посадить над их головами снова царя, помещика, хозяина, станового пристава и чиновника. Вся надежда казанских, уфимских, самарских и астраханских голодающих — на великую пролетарскую солидарность (согласие) таких же, как они сами, трудовых людей с мозолистыми руками, собственным горбом добывающих свое пропитание, ни из кого не сосущих крови. У вас на Аральском море неплохой улов рыбы, и вы проживете без большой нужды. Уделите же часть вашей рыбной добычи для пухнущих с голоду стариков и старух, для 8 миллионов обессиленных тружеников, которым ведь надо с голодным животом целый почти год совершать всю тяжелую работу по обработке земли, наконец, - для 7 000 000 детей, которые прежде всех могут погибнуть. Жертвуйте, дорогие товарищи, аральские ловцы и рабочие, щедрой рукой! Вы сделаете не только дело человеческой совести, но вы укрепите дело рабочей революции. Ибо вы всему миру покажете, а прежде всего всем трудящимся, что несокрушима мощь рабочего Советского государства, построенного на широчайшей помощи друг другу пролетариев самых отдаленных друг от друга мест. Пусть весь рабочий класс, как один человек, встанет, чтобы залечить тяжкую рану Поволжья, а плодородное Поволжье в будущие годы отплатит нам со своей стороны своим хлебом. Таким путем мы только и сохраним Советскую власть и защитим завоеванную свободу против всех злодейских покушений капиталистов всего мира».

Топливная проблема особенно обострилась из-за остановки шахт на Донбассе. Под влиянием обострившегося в минувших мае - июле продовольственного положения в Донбассе десятки тысяч рабочих покинули шахты и рассеялись, частью за пределы бассейна. Особенно сильно бегство забойщиков, число коих с 16 тысяч упало до 10 тысяч в августе, а также квалифицированных рабочих котлового хозяйства. Невероятными усилиями на Донбасс завезли хлеб, и перед партийными органами встала крайне сложная задача вернуть разбежавшихся шахтёров в забои. Ибо если не будет угля, не будет возможности вывезти новый урожай с Украины, и голод во многих областях усилится.

Окончание гражданской войны принесло ещё одну проблему: разгул бандитизма. Причиной этого явилась демобилизация, когда десятки и сотни тысяч демобилизованных, привыкшие заниматься войной и чуть ли не смотрящие на неё, как на единственное ремесло, возвращались обнищавшие и разорённые. Эти люди не могли приложить своего труда, поскольку заводы и фабрики не работали.

В конце 1921 года был заключён мирный договор с Польшей и завершался разгром армий Врангеля. Гражданская война закончилась. На повестку дня в очередной раз встали экономические вопросы. Почему — «в очередной раз»? Ленин, выступая на Московской губернской конференции РКП(б) 20.11.1920 года, рассказывал: «Я помню, что в апреле 1918 года я перед собранием ВЦИК говорил о том, что военные задачи наши как будто кончаются, что мы Россию не только убедили, не только отвоевали её от эксплуататоров для трудящихся, но мы теперь должны перейти к задачам, чтобы Россией управлять для хозяйственного строительства. Передышка, которую мы тогда имели, оказалась самой ничтожной. Война, которую нам навязали, начиная с чехословацкого восстания летом 1918 года, оказалась крайне свирепой».

Экономический кризис, вследствие огромного неурожая и недостатка фуража, принял весною 1921 года гигантские размеры. Речь шла о закрытии большинства предприятий: «Закрыть от половины до четырёх пятых теперешних. Остальные пустить в 2 смены. Только те, коим хватит топлива и хлеба...Всё остальное — в аренду или кому угодно отдать, или закрыть, или бросить, забыть до прочного улучшения» (Ленин, «Мысли насчет плана государственного хозяйства», 4 июля 1921 г.).

Становилось ясным, что внутреннюю политику нужно менять. Интересы крестьянского населения плохо согласовывались с социалистическим принципом полного обобществления. Назревал серьёзный конфликт двух классов: пролетариата и крестьянства. Ленин прямо сказал об этом на X съезде РКП (б): «… мы не должны стараться прятать что-либо, а должны говорить прямиком, что крестьянство формой отношений, которая у нас с ним установилась, недовольно, что оно этой формы отношений не хочет и дальше так существовать не будет... Мы с этим должны считаться, и мы достаточно трезвые политики, чтобы говорить прямо: давайте нашу политику по отношению к крестьянству пересматривать. Так, как было до сих пор, — такого положения дольше удерживать нельзя». Продразвёрстка была заменена продовольственным налогом.

Нужно было возвратить крестьянству то, что Советская власть получили в ссуду от него в виде хлеба при продразвёрстке. Эту ссуду нужно вернуть посредством организации промышленности и снабжения крестьян её продуктами. Крестьяне должны были убедиться на своём опыте, что организация промышленности на современной технической базе, на базе электрификации, может покончить с вечной рознью между городом и деревней, даст возможность культурно поднять деревню, победить даже в самых глухих углах отсталость, темноту, нищету, болезни и одичание.

Методы военного коммунизма, навязанные всей обстановкой гражданской войны, исчерпали себя, и для подъёма хозяйства необходимо во что бы то ни стало ввести элемент личной заинтересованности, то есть восстановить в той или другой степени внутренний рынок. Для этого нужен был план. Ленин ещё в 1918 году в качестве ближайшей задачи видел построение государственного капитализма: «Если бы, примерно через полгода, у нас установился государственный капитализм, это было бы громадным успехом и вернейшей гарантией того, что через год у нас окончательно упрочится и непобедимым станет социализм» («О «левом» ребячестве и о мелкобуржуазности»). Россия на тот момент находилась в переходном состоянии от капитализма к социализму. Понятно, что в мелкокрестьянской стране преобладает мелкобуржуазная стихия; и громадное большинство, земледельцев — мелкие товарные производители. И где же здесь проходит классовая борьба? Ленин объяснил, что не государственный капитализм борется с социализмом, а мелкая буржуазия плюс частнохозяйственный капитализм борются сообща и против государственного капитализма, и против социализма. Эта мелкая буржуазия сопротивляется всякому государственному вмешательству, учёту и контролю как государственно-капиталистического, так и государственно-социалистического.

В чём была суть новой экономической политики? «Действительная сущность новой экономической политики состоит в том, что пролетарское государство: во-первых, разрешило свободу торговли для мелких производителей, и, во-вторых, в том, что к средствам производства для крупного капитала пролетарское государство применяет целый ряд принципов того, что в капиталистической экономике называлось «государственным капитализмом» (интервью корреспонденту «Манчестер гардиан» (сейчас — The Guardian ), 5 ноября 1922 г.).

Применение нэп дало быстрый политический результат, о котором Ленин рассказал на IV конгрессе коммунистического Интернационала: «Крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 года, так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли. Крестьянство довольно своим настоящим положением. Все-таки, я повторяю, лёгкая промышленность находится в безусловном подъеме, и улучшение положения рабочих Петрограда и Москвы — несомненно. В обоих этих городах весной 1921 года существовало недовольство среди рабочих. Теперь этого нет совершенно». С продуктами ситуация существенно улучшалась: «...крестьянство за один год не только справилось с голодом, но и сдало продналог в таком объёме, что мы уже теперь получили сотни миллионов пудов, и притом почти без применения каких-либо мер принуждения» (там же).

Оживление торговли выявило и резко обострило ещё одну проблему — нехватки денег. Ленин писал Троцкому в сентябре 1921 года: «Вопль о неимении денег всеобщий, универсальный. Лопнуть можем. Везде на местах бешено (так говорят) распродают все, пускают в продажу все возможное и невозможное. Вопят все и отовсюду. Как и что еще сделать, я не знаю...Маленький пример: Рухимович даст в октябре до 5 млн. пудов угля в Донбассе от мелких арендаторов. Как платить? Где деньги? Мы опаздываем. Волна торговли сильнее нас».

Ленин считал, что государственный капитализм — это верный помощник в борьбе против мелкобуржуазного элемента: «Рабочий класс, научившийся тому, как отстоять государственный порядок против мелкособственнической анархичности, научившийся тому, как наладить крупную, общегосударственную организацию производства, на государственно-капиталистических началах, будет иметь тогда...все козыри в руках, и упрочение социализма будет обеспечено. Государственный капитализм экономически несравненно выше, чем наша теперешняя экономика, это, во-первых. А во-вторых, в нём нет для Советской власти ничего страшного, ибо Советское государство есть государство, в котором обеспечена власть рабочих и бедноты». Возможно, причина того, что социализм в Советском Союзе исчез, а в Китае продолжает функционировать, в том, что партия слишком рано покончило с государственным капитализмом, и рабочий класс ещё не научился тому «как наладить крупную, общегосударственную организацию производства». Оттого и были в нашей стране бесконечные и малорезультативные реформы, слабо обоснованные теоретически. А Китай не спешил полностью ликвидировать свою многоукладность, и сохранял помимо общественных предприятий и государственно-капиталистические.

Отличительной чертой Ленина было честность, в том числе и в признании своих ошибок (как же этого не хватало брежневскому Политбюро!): «Почему же мы делаем глупости? Это понятно: во-первых, мы — отсталая страна, во-вторых, образование в нашей стране минимальное, в-третьих, мы не получаем помощи извне. Ни одно цивилизованное государство нам не помогает. Напротив, они все работают против нас. В-четвертых, по вине нашего государственного аппарата. Мы переняли старый государственный аппарат, и это было нашим несчастьем. Государственный аппарат очень часто работает против нас. Дело было так, что в 1917 году, после того как мы захватили власть, государственный аппарат нас саботировал. Мы тогда очень испугались и попросили: «Пожалуйста, вернитесь к нам назад». И вот они все вернулись, и это было нашим несчастьем. У нас имеются теперь огромные массы служащих, но у нас нет достаточно образованных сил, чтобы действительно распоряжаться ими. На деле очень часто случается, что здесь, наверху, где мы имеем государственную власть, аппарат кое-как функционирует, в то время как внизу они самовольно распоряжаются и так распоряжаются, что очень часто работают против наших мероприятий. Наверху мы имеем, я не знаю сколько, но я думаю, во всяком случае, только несколько тысяч, максимум несколько десятков тысяч своих. Но внизу — сотни тысяч старых чиновников, полученных от царя и от буржуазного общества, работающих отчасти сознательно, отчасти бессознательно против нас » ( речь на IV конгрессе коммунистического Интернационала).

При захвате власти большевики жили иллюзиями: «...наша предыдущая экономическая политика...можно сказать, безрасчётно предполагала, что произойдёт непосредственный переход старой русской экономики к государственному производству и распределению на коммунистических началах» (Ленин, доклад на II всероссийском съезде политпросветов 17 октября 1921 г.).

После заключении Брестского мира весной 1918 года военная опасность, казалось, отодвинулась, и можно было приступить к мирному строительству. Но летом началась гражданская война, которая затянулась до 1920 года. Отчасти под влиянием нахлынувших военных задач и того, казалось бы, отчаянного положения, в котором находилась тогда страна, как признавал Ленин, была сделана ошибка: «...что решили произвести непосредственный переход к коммунистическому производству и распределению. Мы решили, что крестьяне по развёрстке дадут нужное нам количество хлеба, а мы разверстаем его по заводам и фабрикам, — и выйдет у нас коммунистическое производство и распределение...Это, к сожалению, факт. Я говорю: к сожалению, потому что не весьма длинный опыт привел нас к убеждению в ошибочности этого построения, противоречащего тому, что мы раньше писали о переходе от капитализма к социализму, полагая, что без периода социалистического учета и контроля подойти хотя бы к низшей ступени коммунизма нельзя...И наша новая экономическая политика, по сути её, в том и состоит, что мы в этом пункте потерпели сильное поражение и стали производить стратегическое отступление: «Пока не разбили нас окончательно, давайте-ка отступим и перестроим все заново, но прочнее». Никакого сомнения в том, что мы понесли весьма тяжёлое экономическое поражение на экономическом фронте, у коммунистов быть не может, раз они ставят сознательно вопрос о новой экономической политике... На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы к весне 1921 г. потерпели поражение более серьёзное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским...Оно выразилось в том, что наша хозяйственная политика в своих верхах оказалась оторванной от низов и не создала того подъёма производительных сил, который в программе нашей партии признан основной и неотложной задачей...Развёрстка в деревне, этот непосредственный коммунистический подход к задачам строительства в городе, мешала подъему производительных сил и оказалась основной причиной глубокого экономического и политического кризиса, на который мы наткнулись весной 1921 года. Вот почему потребовалось то, что, с точки зрения нашей линии, нашей политики, нельзя назвать не чем иным, как сильнейшим поражением и отступлением... но отступление на эти позиции произошло (а во многих местах провинции происходит и сейчас) в весьма достаточном и даже чрезмерном беспорядке» (там же).

Но даже это поражение и отступление может привести к окончательной победе. Вот пример ленинской логики: «С другой стороны, если будет выигрывать капитализм, будет расти и промышленное производство, а вместе с ним будет расти пролетариат. Капиталисты будут выигрывать от нашей политики и будут создавать промышленный пролетариат, который у нас, благодаря войне и отчаянному разорению и разрухе, деклассирован, то есть выбит из своей классовой колеи и перестал существовать, как пролетариат. Пролетариатом называется класс, занятый производством материальных ценностей в предприятиях крупной капиталистической промышленности. Поскольку разрушена крупная капиталистическая промышленность, поскольку фабрики и заводы стали, пролетариат исчез. Он иногда формально числился, но он не был связан экономическими корнями. Если капитализм восстановится, значит восстановится и класс пролетариата, занятого производством материальных ценностей, полезных для общества, занятого в крупных машинных фабриках, а не спекуляцией, не выделыванием зажигалок на продажу и прочей «работой», не очень-то полезной, но весьма неизбежной в обстановке разрухи нашей промышленности» (доклад на II всероссийском съезде политпросветов 17 октября 1921 г.).

То, что по-старому жить дальше жить было невозможно, это уже было понятно. Была ясность и с первыми шагами. Нэп — это было отступление, но как потом перейти в наступление, этого большевики ещё не знали. «"Новая экономическая политика"! Странное название. Эта политика названа новой экономической политикой потому, что она поворачивает назад. Мы сейчас отступаем, как бы отступаем назад, но мы это делаем, чтобы сначала отступить, а потом разбежаться и сильнее прыгнуть вперёд. Только под одним этим условием мы отступили назад в проведении нашей новой экономической политики. Где и как мы должны теперь перестроиться, приспособиться, переорганизоваться, чтобы после отступления начать упорнейшее наступление вперед, мы ещё не знаем.» (Ленин, речь на пленуме Московского совета 20 ноября 1922 г. ). Такая же ситуация сложилась в конце 80-х годов. Намечавшиеся реформы были явным отступлением от проводившегося десятилетиями политического курса. Но к чему они приведут — никто не знал. Писатель Юрий Васильевич Бондарев на XIX Всесоюзной партийной конференции 29 июня 1988 года сравнил складывающуюся ситуацию с самолётом, который взлетел, но куда лететь и где садиться — не знает. Когда народ увидел, куда в итоге приземлились, то застыл в изумлении.

Коммунистическая партия во главе со Лениным, а затем Сталиным, приступила к строительству социализма в России. Но часть партии под водительством Троцкого была твёрдо настроена только на мировую революцию, поэтому пренебрежительно относилась к внутренним делам. Зачем тратить духовные силы на развитие промышленности и сельского хозяйства в России, коли скоро всё будет общеевропейским. Началась ожесточённая внутрипартийная борьба, которую выиграл Сталин. Но он понимал, что Запад, видя для себя угрозу в социалистическом государстве, рано или поздно нападёт на нашу страну. Нужно было создавать мощную армию. Для армии нужно вооружение, а для вооружения — тяжёлая промышленность, которая в России была крайне слабая. Сталин с соратниками предложил план ускоренной индустриализации, но встретил сопротивление своим идеям. Социализм немыслим без крупного производства, о чём много раз говорил Ленин. Поэтому Сталин, проводя в конце двадцатых и начале тридцатых годов индустриализацию и коллективизацию, направленную на ликвидацию мелкотоварного производства, следовал в точности ленинским курсом.

Положение в стране оставалось тяжёлым, потому что не было средств для восстановления основного капитала, машин, орудий, зданий и тому подобного, а ведь именно эта промышленность, так называемая «тяжелая индустрия», есть основная база социализма. Обычно этот основной капитал восстанавливают посредством займов. Но империалистические государства социалистической России займов не давали. Оставался необыкновенно трудный и долгий путь: скапливать понемногу сбережения, увеличивать налоги, чтобы постепенно восстанавливать разрушенные железные дороги, машины, здания и прочее.

Часть партийцев выступили против этого плана. Они настаивали на первоочередном развитии лёгкой промышленности, ссылаясь на то, что эта отрасль даёт больший доход, обеспечивает население необходимыми товарами и требует меньших первоначальных затрат.

Преодолев сопротивление этой оппозиции, Сталин столкнулся с другой. Для проведения ускоренной индустриализации нужны были деньги. Их можно было взять только у крестьян. Село было обложено данью, которую часто называли ножницами цен. Суть этого была в следующем. Крестьянам продавали товары по завышенным ценам, а хлеб у них закупали по заниженным. То есть, крестьянские доходы уменьшались, а затраты увеличивались. Таким образом у сельских тружеников помимо налогов дополнительно отбирали часть прибыли. Эта отобранная часть шла на финансирование тяжёлой промышленности. В условиях рыночной системы, которая тогда ещё сохранилась на селе, такая схема плохо работала, поскольку зажиточные крестьяне не спешили продавать хлеб по заниженным ценам, полагая, что когда наступит хлебный дефицит, хлеб у них купят по более дорогой стоимости. Тогда партия решила ликвидировать рыночные отношения в сельском хозяйстве, провести сплошную коллективизацию, и организовать изъятие хлеба у кулаков, то есть у зажиточных крестьян. При коллективизации Сталин следовал идее, что «рабочий класс должен не замыкаться от остальных частей населения, а наоборот — руководить всеми частями населения без изъятия в деле перевода их к поголовному объединению в единый всенародный кооператив» (Ленин «Очередные задачи Советской власти»).

Рыночные отношения на селе были разрушены, сопротивлявшиеся зажиточные крестьяне с семьями в значительном количестве были выселены в отдалённые края. В партии многие были против таких действий, но Сталину удалось справиться и с ними.

Земля была передана в пользование колхозам и совхозов, и частная собственность на неё была ликвидирована. Но следует отметить, что идея национализации земли не была придумана большевиками, а давно созревала в русском обществе. Лев Толстой писал в письме от 16 января 1902 года императору Николаю II: «В каждый период жизни человечества есть соответствующая времени ближайшая ступень осуществления лучших форм жизни, к которой оно стремится. Пятьдесят лет тому назад такой ближайшей ступенью было для России уничтожение рабства. В наше время такая ступень есть освобождение рабочих масс от того меньшинства, которое властвует над ними, — то, что называется рабочим вопросом.

В Западной Европе достижение этой цели считается возможным через передачу заводов и фабрик в общее пользование рабочих. Верно ли, или неверно такое разрешение вопроса и достижимо ли оно или нет для западных народов, — оно, очевидно, неприменимо к России, какова она теперь. В России, где огромная часть населения живет на земле и находится в полной зависимости от крупных землевладельцев, освобождение рабочих, очевидно, не может быть достигнуто переходом заводов и фабрик в общее пользование. Для русского народа такое освобождение может быть достигнуто только уничтожением земельной собственности и признанием земли общим достоянием, — тем самым, что уже с давних пор составляет задушевное желание русского народа и осуществление чего он все ещё ожидает от русского правительства...Я лично думаю, что в наше время земельная собственность есть столь же вопиющая и очевидная несправедливость, какою было крепостное право 50 лет тому назад. Думаю, что уничтожение её поставит русский народ на высокую степень независимости, благоденствия и довольства. Думаю также, что эта мера, несомненно, уничтожит все то социалистическое и революционное раздражение, которое теперь разгорается среди рабочих и грозит величайшей опасностью и народу и правительству».

Предпринимая жёсткие меры политического и экономического характера, в том числе и в вопросе о земле, Сталин исходил из того, что времени у Советского государства было мало, враг мог напасть в любую минуту, нужно было как можно скорее поднимать промышленность и оснащать армию необходимым вооружением. У Сталина был свой план развития страны, времени на долгие политические дискуссии не было, и он стремился подавить сопротивление прежде всего в самой партии. Неизбежным следствием этого было резкое усиление его личной власти, повышение значения органов безопасности. Во второй половине 30-х годов, когда становилось всё более ясно, что дело неизбежно идёт к новой мировой войне, возникло опасение о наличии в стране людей, которые могут стать пособниками враждебных стран (а других в Европе и не было). Поэтому уже в судебных процессах с 35-го по 38-й годы подсудимых обвиняли не в классовом сопротивлении, не в борьбе против марксизма-ленинизма, а в банальной работе на спецслужбы других стран. В те времена таких людей называли вредителями и шпионами (сейчас — внесистемной оппозицией).

Страна быстро развивалась, и казалось, до коммунизма осталось недолго. 22 марта 1939 года газета «Правда» писала: «XVIII съезд партии войдёт в историю как съезд, определивший величественный и победоносный путь перехода от социализма к коммунизму. Коммунизм! Для многих поколений это слово звучало как недосягаемый идеал. Для нас, счастливых людей советской страны, современников XVIII съезда ВКП(б), коммунизм — это ближайшее будущее. Мы строим и построим коммунистическое общество, и нет такой силы в мире, которая могла бы остановить наше движение вперёд». Но в 1941 году Европа принесла в Россию войну на уничтожение, которая дорого стоила нашей стране. Огромные людские потери и разрушенное народное хозяйство отодвинули на неопределённый срок решение задачи построения коммунистического общества.

Абсолютная личная власть Сталина сыграли свою решающую положительную роль в годы Великой Отечественной войны. Мы проигрывали немцам по всем параметрам, быстро отступали и оставляли врагу важнейшие промышленные центры и богатейшие месторождения полезных ископаемых. Потери в первые же месяцы в людях и технике были огромны. Однако правительству удалось ценой невероятного напряжения народа восстановить армию, обеспечить её необходимым вооружением и разбить врага.

Нужно, также, учитывать, что руководство партии, и прежде всего сам Сталин, имели колоссальный опыт выживания и организации победы, полученный в ходе интервенции и гражданской войны. Сталин, будучи ближайшим соратником Ленина, прекрасно усвоил ленинские методы решения сложнейших проблем. В первые два года войны ситуация казалась столь же безнадёжной, как в 1918-19 годах. Но так же, как Ленин нашёл способ и силы для спасения страны, так же это сделал и Сталин.

В 1945 году огромная Советская армия стояла в середине Европы, авторитет Советского Союза и его руководителя Сталина был необычайно высок. Однако враг германский сменился на врага англо-саксонского. США в то время были единственными обладателями атомного оружия. Но Советскому Союзу удалось, начав практически с нуля, создать новые необходимые отрасли науки и техники, и в 1949 году провести испытание атомной, а в 1953 году и более мощной водородной бомбы. В 1957 году был осуществлён первый в мире запуск искусственного спутника земли. В США понимали, что вместо спутника могла быть установлена и боеголовка с атомной начинкой, которая по баллистической траектории полетела бы в заданную точку территории противника. Наша страна получила и атомное оружие, и средство его доставки. Военная опасность была ликвидирована.

Таким образом, социализм в СССР победил полностью и окончательно. Оставалось в мирных условиях, в отсутствии противоборствующих классов, его развивать и совершенствовать. Почему же в 1991 году при наличии 18 миллионов членов КПСС и отсутствия войны социализм благополучно испустил дух?

Роковые ошибки при осуждении культа личности.

Среди тех, кто верит, что социализм в России мог успешно развиваться, популярно утверждение, что вся проблема была в отходе Сталина от некоторых важных ленинских принципов, что, в итоге, сказалось на всей дальнейшей деятельности коммунистической партии. Официальное противопоставление Сталина Ленину было осуществлено на XX съезде КПСС, когда Хрущёв зачитал доклад «О культе личности и его последствиях». Существовавший в 20-50-е годы предельно авторитарный стиль правления был осуждён. Одновременно, все негативные явления в партии связали с именем Сталина, обвинив его в отходе от ленинских норм партийной жизни. Сконцентрировав все обвинения на личности вождя, остальные руководители как бы сняли с себя ответственность за многочисленные перегибы, репрессии и экономические проблемы.

В докладе, в частности, говорилось: «После смерти Сталина Центральный Комитет партии стал строго и последовательно проводить курс на разъяснение недопустимости чуждого духу марксизма-ленинизма возвеличивания одной личности, превращения её в какого-то сверхчеловека, обладающего сверхъестественными качествами, наподобие бога. Этот человек будто бы всё знает, всё видит, за всех думает, всё может сделать; он непогрешим в своих поступках. Такое понятие о человеке, и, говоря конкретно, о Сталине, культивировалось у нас много лет». Но если вспомнить повседневную историю Советского Союза, то с утра до вечера поминались гениальные Ленин и Маркс, учение которых верно и потому всесильно. Отрывки из их работ бесконечно цитировались, критика их идей не допускалась. Мало того, культ Ленина был достаточно силён уже в 20-е годы. Конечно, он был не таким мощным, как у Сталина, но, скорее всего, это лишь потому, что Ленин после Октябрьского переворота имел лишь пять лет активной жизни. Сам по себе культ вождя начал созревать уже сразу после 1917 года. После смерти Ленина он перешёл на Сталина, а если бы тот проиграл внутрипартийную борьбу, то, в чём нет оснований сомневаться, — на Троцкого.

В докладе примечательна такая фраза о культе личности, «который превратился на определённом этапе в источник целого ряда крупнейших и весьма тяжёлых извращений партийных принципов, партийной демократии, революционной законности». Во-первых, здесь упоминается «революционная законность». То есть признаётся, что есть закон и есть некий «революционный закон». Во-вторых, здесь говорится о партийной демократии. Понятно, что на партийном съезде говорится о партийных проблемах. Но эта демократия серьёзно нарушалась и во внепартийной жизни. И возникал вопрос, если демократия будет восстанавливаться для членов партии, что как быть с остальной огромной массой населения, не коммунистов? Доклад был закрытый, и получается, что коммунисты культ осудили, а остальной народ ничего об этом не узнает, и будет продолжать славословить уже почившего вождя.

Одной из ключевых фраз в докладе были следующая: «Тот, кто сопротивлялся этому или старался доказывать свою точку зрения, свою правоту, тот был обречён на исключение из руководящего коллектива с последующим моральным и физическим уничтожением». То есть, если задать вопрос, почему же вы, члены ЦК не поставили Сталина на место, вот и ответ — не было никакой возможности, из-за угрозы физического уничтожения.

Но Хрущёв ещё более усиливает доказательства невозможности руководства партии и своей лично сопротивляться Сталину: «Сталин ввёл понятие "враг народа". Этот термин сразу освобождал от необходимости всяких доказательств идейной неправоты человека или людей, с которыми ты ведешь полемику: он давал возможность всякого, кто в чём-то не согласен со Сталиным, кто был только заподозрен во враждебных намерениях, всякого, кто был просто оклеветан, подвергнуть самым жестоким репрессиям, с нарушением всяких норм революционной законности. Это понятие "враг народа" по существу уже снимало, исключало возможность какой-либо идейной борьбы или выражения своего мнения по тем или иным вопросам даже практического значения». Фактически, здесь Хрущёв признаёт, что дело построения социализма в Советском Союзе зависело от воли одного человека. Захотел бы Сталин, так и к капитализму перешли. Вся история со Сталиным в изложении Хрущёва подрывала фундаментальный тезис Маркса об объективной неизбежности победы социализма.

Говоря о репрессиях, Хрущёв приводил пример Ленина: «А разве можно сказать, что Ленин не решался применять к врагам революции, когда это действительно требовалось, самые жестокие меры? Нет, этого никто сказать не может. Владимир Ильич требовал жестокой расправы с врагами революции и рабочего класса и, когда возникала необходимость, пользовался этими мерами со всей беспощадностью». Так Сталин делал ровно то же, беспощадно расправлялся с врагами революции. В докладе говорилось, в при репрессиях 35-38 годов пострадали невинные люди. А сколько таких невинных были убиты при Ленине, когда по его личному требованию в качестве заложников без всякого суда и следствия расстреливались сотни невинных людей. Ленин откровенно призывал к террору, и это стало допустим с моральной точки зрения для коммунистов. Сталин жил в такой атмосфере, постоянного слышал это от Ленина, и поступал точно также с классовыми врагами.

Хрущёв продолжал: «Ленин применял суровые меры в самых необходимых случаях, когда в наличии были эксплуататорские классы, бешено сопротивлявшиеся революции, когда борьба по принципу "кто — кого" неизбежно принимала самые острые формы, вплоть до гражданской войны. Сталин же применял самые крайние меры, массовые репрессии уже тогда, когда революция победила, когда укрепилось Советское государство, когда эксплуататорские классы были уже ликвидированы». То есть, нет сомнений, что суровые меры нужно применять, вопрос только, когда и как. Хрущёв говорил: «И именно в этот период (1935-1937-1938 годах) сложилась практика массовых репрессий по государственной линии сначала против противников ленинизма — троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев, давно уже политически разбитых партией, а затем и против многих честных коммунистов, против тех кадров партии, которые вынесли на своих плечах гражданскую войну, первые, самые трудные годы индустриализации и коллективизации, которые активно боролись против троцкистов и правых, за ленинскую линию партии». Однако, в середине 30-х годов Сталин боролся не с классовыми врагами, а со шпионами и вредителями, в условиях надвигавшейся войны. А раз с его точки зрения, такие враги были, он и применял к ним суровые меры, так же как это делал в своё время Ленин. Вот, например, отрывок из закрытого письма Сталина от 29 июля 1936 года «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока»: «На основе новых материалов НКВД, полученных в 1936 году, можно считать установленным, что Зиновьев и Каменев были не только вдохновителями террористической деятельности против вождей нашей партии и правительства, но и авторами прямых указаний как об убийстве С. М. Кирова, так и готовившихся покушениях на других руководителей нашей партии, и в первую очередь на т. Сталина» («Известия ЦК КПСС», № 8, 1989 г.). Так, что у Сталина были основания для репрессий даже против видных деятелей партии и соратников Ленина.

В докладе говорилось: «И только потому, что наша партия обладает великой морально-политической силой, она сумела справиться с тяжелыми событиями 1937-1938 годов, пережить эти события, вырастить новые кадры. Но нет сомнения, что наше продвижение вперед к социализму и подготовка к обороне страны осуществлялись бы более успешно, если бы не огромные потери в кадрах, которые мы понесли в результате массовых, необоснованных и несправедливых репрессий в 1937-1938 годах». Смущает фраза «наша партия обладает великой морально-политической силой». Но ведь Сталин не в мгновение ока стал диктатором, он шёл к этому годами, и партия не смогла этому препятствовать. Значит, не такая уж и сильная была КПСС, слабы в ней были ленинские принципы коллективного управления. И если партия не смогла защитить своих членов от произвола, то что говорить об остальном, непартийном народе.

Савин Вожди. 1939 г.
Вожди (Сталин и Хрущёв). Художник Виктор Савин. 1939 г.
Частная коллекция.
Для увеличения изображения наведите курсор на рисунок

Хрущёв объяснил, почему ЦК не исправлял по ходу работы недостатки в деятельности Сталина: «Некоторые товарищи могут задать вопрос: куда же смотрели члены Политбюро ЦК, почему они своевременно не выступили против культа личности и делают это лишь в последнее время? Прежде всего надо иметь в виду, что члены Политбюро смотрели на эти вопросы по-разному в разные периоды. В первое время многие из них активно поддерживали Сталина, потому что Сталин является одним из сильнейших марксистов и его логика, сила и воля оказывали большое воздействие на кадры, на работу партии. Известно, что Сталин после смерти В. И. Ленина, особенно в первые годы, активно боролся за ленинизм, против извратителей и врагов ленинского учения. Исходя из ленинского учения, партия во главе со своим Центральным Комитетом развернула большую работу по социалистической индустриализации страны, коллективизации сельского хозяйства, осуществлению культурной революции. В то время Сталин завоевал популярность, симпатии и поддержку. Партии пришлось вести борьбу с теми, кто пытался сбить страну с единственно правильного, ленинского пути, — с троцкистами, зиновьевцами и правыми, буржуазными националистами. Эта борьба была необходима».

Таким образом, высокий авторитет Сталина был вполне заслуженным. Но его ошибка была в том, как пояснялось в докладе, что после того, как были уже ликвидированы все эксплуататорские классы в нашей стране и не было никаких сколько-нибудь серьёзных оснований для массового применения исключительных мер, для массового террора, Сталин ориентировал партию, ориентировал органы НКВД на массовый террор. То есть проблема не в государственном терроре как таковом, а в его обоснованности. В чём тогда обвинять Сталина, если он считал применение террора обоснованным? На эту проблему было указано и в докладе: «Бесспорно, что в прошлом Сталин имел большие заслуги перед партией, рабочим классом и перед международным рабочим движением. Вопрос осложняется тем, что всё то, о чем говорилось выше, было совершено при Сталине, под его руководством, с его согласия, причем он был убежден, что это необходимо для защиты интересов трудящихся от происков врагов и нападок империалистического лагеря. Всё это рассматривалось им с позиций защиты интересов рабочего класса, интересов трудового народа, интересов победы социализма и коммунизма. Нельзя сказать, что это действия самодура. Он считал, что так нужно делать в интересах партии, трудящихся, в интересах защиты завоеваний революции. В этом истинная трагедия!».

Народ доверял партии, коммунисты доверяли своему ЦК, а в действительности оказалось: «Центральный Комитет, располагая многочисленными фактами, свидетельствующими о грубом произволе в отношении партийных кадров, выделил партийную комиссию Президиума ЦК...Выясняется, что многие партийные, советские, хозяйственные работники, которых объявили в 1937-1938 годах "врагами", в действительности никогда врагами, шпионами, вредителями и т. п. не являлись, что они, по существу, всегда оставались честными коммунистами, но были оклеветаны, а иногда, не выдержав зверских истязаний, сами на себя наговаривали...Массовые аресты партийных, советских, хозяйственных, военных работников нанесли огромный ущерб нашей стране, делу социалистического строительства. Массовые репрессии отрицательно влияли на морально-политическое состояние партии, порождали неуверенность, способствовали распространению болезненной подозрительности, сеяли взаимное недоверие среди коммунистов. Активизировались всевозможные клеветники и карьеристы... Культ личности способствовал распространению в партийном строительстве и хозяйственной работе порочных методов, порождал грубые нарушения внутрипартийной и советской демократии, голое администрирование, разного рода извращения, замазывание недостатков, лакировку действительности. У нас развелось немало подхалимов, аллилуйщиков, очковтирателей...Если по-марксистски, по-ленински подойти к существу этого вопроса, то надо со всей прямотой заявить, что практика руководства, сложившаяся в последние годы жизни Сталина, стала серьезным тормозом на пути развития советского общества».

Таким образом, и жертв могло быть меньше, и страна могла развиваться быстрее, и люди жили бы лучше. Ошибки партии дорого обходились народу, а ведь коммунисты постоянно говорили, что в партию приходят лучшие представители пролетариата, а ЦК — это и вовсе лучшие из лучших. Как объяснил Хрущёв: «Если бы в Центральном Комитете партии, в Политбюро ЦК существовала нормальная обстановка, при которой подобные вопросы обсуждались бы, как это положено в партии, и взвешивались бы все факты, то этого дела не возникло бы, как не возникли бы и другие подобные дела». Конечно, возникали сомнения в доверии партии, которая не может создать нормальную обстановку в своём руководстве.

Все эти проблемы хотели скрыть от народа: «Мы должны со всей серьезностью отнестись к вопросу о культе личности. Этот вопрос мы не можем вынести за пределы партии, а тем более в печать. Именно поэтому мы докладываем его на закрытом заседании съезда. Надо знать меру, не питать врагов, не обнажать перед ними наших язв». Однако, информация всё равно просочилась, и с этого момента в народе доверие к партии и вера в социализм начали медленно, но постоянно падать.

Было немало споров, стоило ли вообще делать этот доклад, или разумнее было принимать решения о преодолении культа личности Сталина кулуарно, на уровне Президиума. Многие были убеждены, что своим выступлением Хрущёв просто подорвал веру в партию.

Потенциальная возможность для возникновения культа личности заложена в самой сути сильно централизованной коммунистической партии. Ленин писал в своё время: «Классами руководят обычно и в большинстве случаев, по крайней мере в современных цивилизованных странах, политические партии; — что политические партии в виде общего правила управляются более или менее устойчивыми группами наиболее авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые ответственные должности лиц, называемых вождями» («Детская болезнь "левизны" в коммунизме»). Из этих вождей непременно выделяется самый главный вождь. После Октябрьского переворота было два кандидата: Ленин и Троцкий. Ленин обошёл Троцкого. После смерти Ленина Троцкий соперничал со Сталиным и опять проиграл. Ленин писал о них в «Письме съезду» от 23-24 декабря 1922 года: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть... С другой стороны, тов. Троцкий...пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК...Эти два качества двух выдающихся вождей современного ЦК способны ненароком привести к расколу, и если наша партия не примет мер к тому, чтобы этому помешать, то раскол может наступить неожиданно». Сталин раскола не допустил, и возглавил партию в борьбе с Троцким. КПСС была построена по жёсткому иерархическому принципу, на вершине находилось Политбюро, у которого была реальная власть. Но Первый, или Генеральный, секретарь всегда был на виду, представляли партию перед народом и другими странами, потому реальной власти у него было больше, чем у остальных партийных руководителей. Причём, руководители партии были несменяемы до самой смерти, за исключением Хрущёва, которого сняли в результате заговора. А сменил его Брежнев, который сидел на троне с 1964 по 1982 год, то есть 18 лет. За такой долгий срок определённый культ образуется даже сам по себе, без особых усилий со стороны вождя.

Своим докладом Хрущёв сделал две роковые ошибки. Во-первых, Сталин был не только руководителем Советского Союза, но и вождём международного коммунистического движения. Поэтому вопрос о культе личности нужно было, прежде всего, обсуждать в предельно узком кругу с руководителями коммунистических партий. Хрущёв этого не сделал и тем самым продемонстрировал пренебрежение к другим партиям. Особенно остро критику Сталина восприняли китайские коммунисты, для которых он был руководителем, учителем и безусловным авторитетем. С этого доклада начались проблемы в отношениях двух коммунистических партий, которые привели, в итоге, к разрыву отношений и даже военным столкновениям на границе двух стран на Амуре. После 1956 года авторитет КПСС в мировом коммунистическом движении стал падать.

Вторая ошибка Хрущёва была связана с непониманием того, что возникновение культа было не проблемой товарища Сталина, а проблемой самой партии. Именно об ошибках партии и нужно было говорить, о причинах их появления, о том, как их исправить, и как не допустить их повтора. Внутрипартийные споры, всякие левые и правые уклоны народу были малопонятны и неинтересны. Подавляющая часть населения верила Сталину и гордилась, что у страны такой руководитель. Эту веру нельзя было разрушать в одночасье. Партия делала ошибки, партия их исправила — в этом случае доверие к ней не было бы поколеблено. В качестве примера можно было взять компартию Китая. Культ личности Мао Цзэдуна не уступал сталинскому. В результате ошибок «большого скачка» и репрессий «культурной революции» погибли десятки миллионов человек. Всё партийной руководство, которое оказалось у власти после смерти Мао, подвергалось при его жизни жестоким репрессиям, в отличие, например, от Хрущёва, который при Сталине жил вполне комфортно. Но эти люди никогда не валили все проблемы на Мао, не ругали его лично, а говорили об ошибках всей партии и их самих. Например, в апреле 1985 года в беседе с руководителем Танзании Дэн Сяопин очень осторожно отзывался о просчётах Мао: «Товарищ Мао Цзэдун — великий вождь, под его руководством китайская революция завоевала победу. Однако он страдал серьезным недостатком — пренебрегал развитием общественных производительных сил. Нельзя сказать, чтобы он совсем не хотел развивать производительные силы. Но предпринятые им меры не все были правильными». А ведь Дэн Сяопин чудом остался жив во время репрессий, запущенных Мао Цзэдуном. В нашей же стране отбросили все заслуги Сталина в развитии страны и в победе в Великой Отечественной войне и оставили одни лишь репрессии.

В феврале 1965 года в беседе с председателем Совета министров СССР Косыгиным Мао Цзэдун сказал: «А я нападаю на XX и ХХII съезды. Я не согласен с линией этих съездов, с тем, что Сталин оказался уж так плох, что был какой-то там культ личности. А теперь вы говорите, что Хрущёв создал свой культ личности. Трудно разобраться, что у вас там происходит. Вы говорили, что Хрущев хороший человек, но, если он был хороший человек, тогда почему вы его сняли. Вот мы у себя его портретов не снимаем, книги его у нас продаются, к сожалению, на них нет широкого спроса. Портретов Сталина никогда не снимали, так что мы поддерживаем культ личности». Мао испытывал личную неприязнь к Хрущёву, в том числе и за отношение того к памяти Сталина. Эта неприязнь, в конце-концов, привела к тридцатилетнему разрыву прежде крайне крепких связей между двумя странами.

В Китае партия пользовалась доверием народа даже в кризисные периоды. Когда в 1989 году огромные толпы молодёжи бунтовали в китайских городах, бунт был подавлен, социализм продолжал развиваться, позиции партии ещё более окрепли. В это же время в России тоже были митинги с требованием реформ, а закончилось всё распадом страны, падением социализма и запретом самой КПСС, которой уже мало кто доверял.

Попытки остановить падение экономики.

Казалось бы, после обличительного доклада Хрущёва в партии восторжествует коллективизм и то, что называли ленинскими нормами партийной работы. XX съезд состоялся в 1956 году. Хрущёва сняли со всех должностей на Пленуме 1964 года, то есть через 8 лет. Но вот, что записано в решениях Пленума: «Признать, что в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущёва, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, в Президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затруднявшая выполнение членами Президиума ответственных обязанностей по руководству партией и страной. Тов. Хрущёв, занимая посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета Министров СССР и сосредоточив в своих руках большую власть, в ряде случаев стал выходить из-под контроля ЦК КПСС, перестал считаться с мнением членов Президиума ЦК и членов ЦК КПСС, решая важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения. Проявляя нетерпимость и грубость к товарищам по Президиуму и ЦК, пренебрежительно относясь к их мнению, т. Хрущёв допустил ряд крупных ошибок в практическом осуществлении линии, намеченной решениями XX, XXI и XXII съездов КПСС».

А вот, что говорил Хрущёв в своём докладе на XX съезде: «Ленин... выработал большевистские принципы партийного руководства и нормы партийной жизни, подчеркнув, что высшим принципом партийного руководства является его коллективность». Ему же 8 лет спустя поставили в вину, что он решал важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения. Хрущёв там же цитировал письмо Ленина от 23-24 декабря 1922 года: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью». А в добавлению к этому письму, в другом документе от 4 января 1923 года Ленин добавил: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека».

Таким образом, Хрущёва обвиняли в том же, в чём он обвинял Сталина. То есть партия, даже обнаружив недостатки управления, их не исправила, вернее, не смогла исправить. Одно это уже вызывало сомнение в её высокой эффективности.

Вероятно, на возможности сохранения социализма в Советском Союзе окончательно поставил крест XXII съезд, состоявшийся в 1961 году. На съезде была принята новая программа Коммунистической партии, в которой говорилось о построении коммунизма в Советском Союзе. Причём, был указан был срок — 20 лет, то есть к 1981 году. При коммунизме как известно действует принцип: от каждого по способностям, каждому — по потребностям. То есть предполагалось, к уже в 1981 году все потребности трудящихся будут полностью удовлетворяться.

В Программе, в частности, говорилось: «Опыт Советского Союза и стран народной демократии подтвердил правильность ленинского положений о том, что в период построения социализма классовая борьба не исчезает. Общая тенденция развития классовой борьбы внутри социалистических стран в условиях успешного строительства социализма ведет к упрочению позиций социалистических сил, к ослаблению сопротивления остатков враждебных классов. Но это развитие идет не по прямой линии. В связи с теми или иными изменениями внутренней и внешней обстановки классовая борьба в отдельные периоды может обостряться». Парадоксально, но здесь, фактически, обосновываются сталинские репрессии, которые были реакцией на обострение как раз классовой борьбы.

Решения съезда и принятая на нём Программа доказывали отсутствие в КПСС главного необходимого качества социалистического общества — умения прогнозировать. В Программе, в частности, говорилось: «Технический прогресс в условиях господства, монополистического капитала оборачивается против рабочего класса. Применяя новые формы, монополии усиливают эксплуатацию рабочего класса. Капиталистическая автоматизация вырывает кусок хлеба у рабочего — растет безработица и, снижается жизненный уровень». Но и в те времена можно было догадаться, автоматизация создаёт и новые рабочие места, она существенно облегчает физический труд. Кроме того, она значительно повышает производительность труда, товаров становится больше и цена их снижается. А это ведёт к повышению уровня жизни.

В Программе были поставлены совершенно нереальные задачи, например: «В ближайшее десятилетие (1961—1970 годы) Советский Союз, создавая материально-техническую базу коммунизма, превзойдет по производству продукции на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма — США». Как известно, это не было осуществлено, а отставание от США по этому показателю только увеличивалась.

Ещё отрывок из Программы: «В итоге второго десятилетия (1971 —1980 годы) будет создана материально-техническая база коммунизма, обеспечивающая изобилие материальных и культурных благ для всего населения; советское общество вплотную подойдет к осуществлению принципа распределения по потребностям...Теперь имеются все возможности для быстрого подъема благосостояния всего населения: рабочих, крестьян, интеллигенции. КПСС ставит задачу всемирно-исторического значения — обеспечить в Советском Союзе самый высокий жизненный уровень по сравнению с любой страной капитализма». В реальности, к 80-годам Советский Союз вступил в период постоянно растущего дефицита товаров народного потребления, в том числе и еды.

За 20 лет предполагалось полностью решить жилищную проблему: «КПСС ставит задачу разрешить самую острую проблему подъема благосостояния советского народа — жилищную проблему. В течение первого десятилетия в стране будет покончено с недостатком в жилищах. Те семьи, которые проживают ещё в переуплотненных и плохих жилищах, получат новые квартиры. В итоге второго десятилетия каждая семья, включая семьи молодоженов, будет иметь благоустроенную квартиру, соответствующую требованиям гигиены и культурного быта. Крестьянские дома старого типа в основном заменятся новыми современными домами, либо — там, где это возможно,— будут реконструироваться с проведением необходимого благоустройства. В течение второго десятилетия пользование жилищем постепенно станет бесплатным для всех граждан». В реальной жизни к этому даже и близко не подошли.

Однако, на всякий случай, в Программе подстраховались по поводу сроков: «Намеченная программа может быть с успехом выполнена в условиях мира. Осложнение международной обстановки и вызываемое этим необходимое увеличение затрат на оборону может задержать реализацию планов подъема благосостояния народа».

Народ, узнав о скором коммунизме, конечно обрадовался: значит, не зря страдали. Но в 1964 году Хрущёва уволили, и выяснилось, что его планы были нереальными, да и руководил он неправильно. На октябрьском пленуме Брежнев, в частности, признал: «Все члены Президиума ЦК, кандидаты в члены Президиума и Секретари ЦК, выступившие на заседании, были едины в мнении, что в работе в Президиуме ЦК нет здоровой обстановки, что обстановка в Президиуме ЦК сложилась ненормальная и повинен в этом прежде всего т. Хрущев, вставший на путь нарушения ленинских принципов коллективного руководства жизнью партии и страны, выпячивающий культ своей личности. Президиум ЦК с полным единодушием пришел к выводу, что вследствие скоропалительных установок т. Хрущева, его непродуманных волюнтаристских действий в руководстве народным хозяйством страны допускается большая неразбериха, имеют место серьезные просчёты, прикрываемые бесконечными перестройками и реорганизациями».

Выяснилось, что за планами скорого построения коммунизма не стояли объективные возможности. В одном из докладов на Пленуме говорилось: «Основой всех наших расчётов на быстрое построение материально-технической базы коммунизма в сроки, установленные Программой КПСС, являются темпы прироста общественного продукта. Показатели этого прироста лежат и в основе расчётов на то, чтобы превзойти США по производству промышленной продукции сначала в валовом отношении, а затем — и на душу населения». Была приведена следующая таблица:


Период, годы Среднегодовые темпы прироста общественного продукта в %
1950-1953 10,6
1953-1956 11,1
1956-1959 8,9
1959-1962 6,9
1962 6,0
1963 5,0

Из этих цифр, отмечалось на Пленуме, следовало: «До 1956 года включительно темпы прироста общественного продукта повышались, а затем наступил спад. Всего за 1956—1963 гг. темпы прироста упали на 6,1 процента. Это уже не случайность, а тенденция, время действия которой исчисляется значительным количеством лет. Результат действия такой тенденции — снижение темпов прироста за 8 лет более чем вдвое. Это явление небывалое в истории развития нашей экономики. И оно не может не вызывать тревоги. Ведь высокие темпы прироста общественного валового продукта — одно из величайших преимуществ социалистической экономики перед капиталистической. Это преимущество безотказно и верно служило нам на всём протяжении советской истории. И если в годы «великого десятилетия» мы стали сдавать позиции в темпах роста, то очевидно, что причина заключается в просчётах, в грубых ошибках руководства хозяйственным строительством».

Но это было ещё не всё. Значительно падала фондоотдача, то есть сколько денег мы получаем от эксплуатации основных средств производства: зданий, машин, станков, тракторов и тому подобное. Если в 1953 году на один рубль основных фондов было произведено продукции на 1 руб. 88 коп, то в 1963 году — лишь на 1 руб. 72 коп. Выходило, что основные фонды стали использоваться не лучше, а хуже.

Столь же плачевно обстояли дела с ростом производительности труда, которого на самом деле не было. В 1950—1955 годах среднегодовой рост производительности труда в промышленности достигал 7—8 процентов. За 1962 год темпы роста производительности труда составили 5,5 процента, в 1963 году — 5,2 процента и за первое полугодие 1964 г. — 4,2 процента.

На Пленуме констатировали, что «в ряде отраслей производства наш технический уровень далеко отстал от уровня развитых капиталистических стран. И в отдельных случаях отставание не уменьшается, а увеличивается».

Почему так происходило? «Одной из причин этого является бесконечное и некомпетентное вмешательство тов. Хрущева в руководство технической политикой. Несколько лет назад он яростно выступал против централизации и вертикального построения руководящих органов технического прогресса. Теперь всё то, что тогда было отвергнуто, поднимается им на щит как нечто новое. Созданы многочисленные Государственные технические комитеты, но у них нет прав, они оторваны от производства; их планы внедрения новой техники для предприятий не обязательны. В результате решение важнейших технических проблем серьёзно замедлилось, ещё больше стало параллелизма и дублирования, осуществление единой технической политики оказалось практически невозможным».

Ленин писал в марте 1918 года: «Если центральной государственной властью можно овладеть в несколько дней, если подавить военное (и саботажническое) сопротивление эксплуататоров даже по разным углам большой страны можно в несколько недель, то прочное решение задачи поднять производительность труда требует, во всяком случае (особенно после мучительнейшей и разорительнейшей войны), нескольких лет» («Очередные задачи Советской власти»). Прошло не несколько, а 40 лет после постановки этой задачи, а поднять производительность труда до уровня развитых капиталистических стран так и не получилось. И естественно возникает вопрос: это были ошибки партийного руководства или сам марксизм-ленинизм является ошибочным, и социализм не может быть эффективнее капитализма? Или же, всё определяется характером самого народа и случайной удачей появления толковых руководителей? Другими словами, существуют ли объективные законы общественного развития, которые сформулировал Маркс или это была ошибочная гипотеза?

В той же статье Ленин указал основные условия для повышения производительности: «Подъём производительности труда требует, прежде всего, обеспечения материальной основы крупной индустрии: развития производства топлива, железа, машиностроения, химической промышленности. Российская Советская республика находится постольку в выгодных условиях, что она располагает — даже после Брестского мира — гигантскими запасами руды (на Урале), топлива в Западной Сибири (каменный уголь), на Кавказе и на юго-востоке (нефть), в центре (торф), гигантскими богатствами леса, водных сил, сырья для химической промышленности (Карабугаз) и т. д. Разработка этих естественных богатств приёмами новейшей техники даст основу невиданного прогресса производительных сил». К 1960 году Советский Союз располагал мощной промышленностью, как добывающей, так и перерабатывающей, огромными запасами почти всех возможных полезных ископаемых, так что это условие было выполнено и перевыполнено.

Вторым условием Ленин считал «образовательный и культурный подъём массы населения». И здесь был сделан гигантский рывок, страна стала одной из ведущих в мире по уровню развития науки и образования. Так что, и это условие тоже было выполнено. Третьим «условием экономического подъема является и повышение дисциплины трудящихся, уменья работать, спорости, интенсивности труда, лучшей его организации». А вот здесь у нас был провал. В Советском Союзе работа была хуже организована, чем в США, Германии или Швеции, и эффективность труда наших рабочих и крестьян была заметно ниже.

В начале шестидесятых годов XX века те, кто знал истинное положение в экономике Советского Союза начинали осознавать, что с победой социализма возникли проблемы. Сталин, развивая идеи Ленина, ещё в 1935 году объяснил, при каких условиях социализм может победить капитализм: «Социализм может победить только на базе высокой производительности труда, более высокой, чем при капитализме, на базе изобилия продуктов и всякого рода предметов потребления, на базе зажиточной и культурной жизни всех членов общества. Но для того, чтобы социализм мог добиться этой своей цели и сделать наше советское общество наиболее зажиточным, необходимо иметь в стране такую производительность труда, которая перекрывает производительность труда передовых капиталистических стран. Без этого нечего и думать об изобилии продуктов и всякого рода предметов потребления» («Речь на Первом Всесоюзном совещании стахановцев 17 ноября 1935 года»). А в Советском Союзе производительность труда всё больше отставала от развитых стран Запада, и это не удавалось исправить. Стало ясно, что в управлении страной наступил кризис.

Партийное руководство за весь советский период не смогло решить одну из самых главных задач, поставленную ещё в начале двадцатых годов: «Перевод госпредприятий на так называемый хозяйственный расчёт неизбежно и неразрывно связан с новой экономической политикой, и в ближайшем будущем неминуемо этот тип станет преобладающим, если не исключительным. Фактически это означает, в обстановке допущенной и развивающейся свободы торговли, перевод госпредприятий в значительной степени на коммерческие, капиталистические основания. Это обстоятельство, в связи с настоятельнейшею необходимостью повысить производительность труда, добиться безубыточности и прибыльности каждого госпредприятия, в связи с неизбежным ведомственным интересом и преувеличением ведомственного усердия, неминуемо порождает известную противоположность интересов между рабочей массой и директорами, управляющими госпредприятий или ведомствами, коим они принадлежат. Поэтому и по отношению к госпредприятиям на профсоюзы безусловно ложится обязанность защиты классовых интересов пролетариата и трудящихся масс против их нанимателей.» (Ленин, «Проект тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики», январь, 1922 г.).

В тридцатые годы задача внедрения хозрасчёта ещё не была решена и оставалась столь же актуальной: «Уничтожение бесхозяйственности, мобилизация внутренних ресурсов промышленности, внедрение и укрепление хозрасчёта во всех наших предприятиях, систематическое снижение себестоимости, усиление внутрипромышленного накопления во всех без исключения отраслях промышленности. Таков путь к выходу. Итак, внедрить и укрепить хозрасчёт, поднять внутрипромышленное накопление — такова задача» (Сталин, Речь на совещании хозяйственников 23 июня 1931 г.).

В 1965 году была начата экономическая реформа под руководством председателя правительства Косыгиным, основной идеей которой была ставка на хозрасчёт. Предусматривала децентрализацию управления предприятиями и расширение их самостоятельности в распределении прибыли. 1966–1970 годы называют «золотой пятилеткой» — тогда был обеспечен небывалый рост объёма ВВП, производительности труда, фондоотдачи и других экономических показателей. Позднее реформы были свернуты как противоречащие принципам социалистической экономики.

Однако хозрасчётный тип предприятий на протяжении почти семи десятилетий ни преобладающим, ни тем более исключительным так и не стал. Только с 1988 года промышленность начала переходить на полный хозрасчёт. Таким образом страна, вступившая согласно официальной идеологии в этап развитого социализма, была вынуждена всё ещё решать незавершённые, отложенные по различным причинам на неопределённый срок задачи, аналогичные тем, что стояли в период нэпа.

Конечно, перевод госпредприятий в значительной мере на коммерческие основания был непростым делом. Нужно было учесть, что при относительно высоком уровне обобществлённости нашей экономики, значительная её часть всё ещё не отвечала элементарным требованиям хозяйственной рациональности, уступая в этом отношении тому, чего достигло капиталистическое монополистическое производство. Всё это должны были проанализировать и сбалансировать учёные-экономисты, но они не справились.

После того, как народ понял, что коммунизма не будет, наступил естественный перелом в сознании. Коммунистическая партия больше не представлялась всё знающей и всё умеющей. После 1961 года по решению съезда тело Сталина вынесли из Мавзолея. Люди, безгранично верящие в мудрость и справедливость вождя, узнали, что он нанёс стране значительный ущерб из-за своих отрицательных качеств. В 1964 году им объяснили, что Хрущёв, который все эти проблемы вскрыл, казалось бы всё исправил и обещал построить в ближайшее время светлое будущее, также не достоин был своей высокой должности. Разочарование было очень сильным.

Маркс писал в «Капитале»: «Экономические эпохи различаются не тем, чтó производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой рабочей силы, но и показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд». Двадцатый век по сравнению с девятнадцатым, когда жили Маркс и Энгельс, кардинально изменил темпы развития общества. Ведущей силой этого развития стала наука, причём, достаточно неожиданно. Ещё в начале XX века казалось, что все основные открытия, прежде всего в физике, химии и математике, уже сделаны, практически все явления объяснены. Многие учёные считали, что у их занятия нет перспективы. Но всё оказалось наоборот. Физика, а вслед за ней химия и биология стали открывать не то что новые явления, а целые новые отрасли знаний. Одновременно интенсивно развивалась и прикладная математика. В 40-е годы на стыке прикладной алгебры и математической логики были сформулированы основы теорий вычислительных машин. Простая автоматизация сменилась широким внедрением роботов.

Что изменилось в обществе? Стала быстро повышаться производительность труда. Общество стало богаче, появилась возможность в достаточной мере помогать неимущим, в развитых странах была ликвидирована бедность. Прибыль росла, богатые становились богаче, но и у остальных людей жизнь постоянно улучшалась. Успехи в медицине делали людей здоровее, продолжительность жизни стабильно увеличивалась. Капитализм показал, что он может справляться с экономическими кризисами, обеспечивать стабильную занятость. Концентрация производства в частных руках увеличилась по сравнению с XIX веком, но и жизнь большинства людей в западных странах заметно улучшилась. Естественно, возник вопрос: а чем, в таком случае, социализм лучше капитализма?

Социализм должен был дать более высокую производительность, по сравнению с капитализмом, так следовало из теории марксизма-ленинизма. Справедливость этой теории должен был на практике доказать Советский Союз. Но этого не получилось. В чём были причины? Их было несколько, но, возможно, главная, в том, мы не сумели воспользоваться некоторыми важнейшими достижениями науки. Почему же это произошло? Ведь марксисты придавали исключительное значение научному подходу к анализу всех сторон общества. Фундамент марксизма — материализм появился исключительно вследствие развития науки. В Советском Союзе ещё со времён Ленина науку всячески развивали и её значение для построения социализма оценивали очень высоко. Но в политике партийного руководства были некоторые особенности, которые не дали научным достижениям в Советском Союзе достичь нужного уровня.

Примером является вычислительная техника, применение которой позволяет быстро обрабатывать огромное количество информации, что даёт значительный скачок в улучшении качества планирования. Возьмём, например, магазин. Каждый день продавец в конце дня записывает, сколько какого товара он продал, и сколько получил от поставщика. Отсюда легко вычисляются количество каждого товара на конец дня. Если все эти данные ежедневно закладывать в вычислительную машину (ЭВМ), то можно спланировать на год вперёд количество товаров, которые нужно поставлять каждый день в этот магазин. Если остаток товара был равен нулю, проще говоря, его не было в магазине, нужно этого товара привозить больше. Если остатки большие, то товара слишком много, и следует привозить его меньше. Если какой-либо товар плохо продаётся в большинстве магазинов, то он либо плохой, либо его производится больше, чем нужно. На этом простом примере можно понять, насколько эффективным в деле планового социалистического производства оказывается применение ЭВМ.

Но здесь также и решение проблемы кризиса перепроизводства, который был большой проблемой капитализма. Анализируя данные о продажах, можно определить, какой товар приносит наибольшую прибыль. Но основную прибыль приносят, как правило не небольшие продажи, а массовые, то продажи товаров, которые наиболее интересуют покупателей. Но если вы видите, что производимый вами товар плохо продаётся и нужно производить другой, то как быстро перестроить производство? Соединение вычислительной техники со станками позволяет создавать промышленные роботы. Такая машина будет производить продукцию в соответствии с программой, помещённую в память ЭВМ. Таким образом, широко используя вычислительную технику, капиталист может внести в производство и торговлю точное планирование и избежать своей главной проблемы — кризисов.

У автоматизации есть и ещё одно достоинство с точки зрения капитализма. Она позволяет заменить рабочего машиной, и избежать концентрации пролетариата на крупном производстве. Да, собственно, и пролетариата в том виде и понимании, какое было во времена Маркса и Энгельса, уже нет, и непонятно, кто будет движущей силой замены капитализма коммунизмом. А такая замена достаточно вероятна, поскольку современные государства, в которых производство находится в частных руках, имеет ограниченные возможности позаботиться о всех гражданах страны в случае какого-нибудь большого кризиса, экономического, политического или природного.

Вычислительная техника начала развиваться в 50-е годы. Тогда ЭВМ только создавались, они были маломощными и не могли применяться для решения задач планирования и управления. Но их перспективы уже тогда можно было оценить, и начать вкладывать необходимые средства для их развития. Хотя машины были ещё ненадёжные, стоили дорого, но в некоторых областях эти недостатки компенсировались тем, что позволяли решить задачи, которые раньше решить было невозможно. Очевидный результат применение вычислительных машин (ЭВМ) получался в управлении зенитным огнём и проведении расчётов в создании атомной бомбы. Для военных целей денег не жалеют, поэтому первые применения дорогущих ЭВМ были в оборонной отрасли. До начала 50-х годов Советский Союз шёл вровень с американцами. Но потом в науку грубо вмешалась идеология. На Западе появились статьи и книги о новой науке — кибернетике. Её автором был Норберт Винер. В годы второй мировой войны он работал в американской армии над математическим аппаратом для систем наведения зенитного огня и разработал вероятностную модель управления силами противовоздушной обороны. В 1948 году Винер издал книгу «Кибернетика, или управление и связь в животном и машине». Идеи кибернетики стали популярны на Западе и подверглись критике в Советском Союзе, как противоречащие положениям диалектического материализма (хотя кибернетика — раздел науки, а диалектический материализм — просто система взглядов). Сам Винер разделял взгляды своих друзей нобелевских лауреатов Нильса Бора и Макса Борна, которых советские философы подозревали в идеализме и критиковали.

Взгляды Винера противоречили идеям Маркса о существовании объективных законы общественного развития. Признавая известную закономерность окружающего нас мира, Винер подчеркивал случайные, иррациональные всей нашей жизни и ограниченные возможности человека, поэтому история природы и человека приобретала у него довольно вероятностный, как бы игорный характер. Он мечтал о строительство кибернетических заводов-автоматов, чтобы избежать пролетаризации в обществе. В изданном в 1954 году в Советском Союзе «Философском словаре» кибернетика характеризовалась как реакционная лженаука.

Негативное идеологическое отношение к кибернетике, в которой большое значение придавалось вычислительным машинам, сказалось на развитии вычислительной техники в Советском Союзе, что выразилось в сокращении финансирования, давлении на учёных, занимающихся этим направлением. В результате мы притормозили по сравнению с американцами и отстали на 10 лет. Это отставание так и сохранялось весь двадцатый век. Сколько усилий не прилагалось, но в этой отрасли мы двигались медленно. Какие бы планы не строились, они не выполнялись. В Советском Союзе не удалось создать мини ЭВМ — персональный компьютер для работы одного человека, которую можно было бы пустить в широкую серию. Потерпев неудачу, вместо создания оригинальной техники перешли на нелегальное копирование американских машин, что определило наше техническое отставание.

Особый провал был в школьной компьютеризации. По первоначальным планам нужно было разработать программное обеспечение, сами компьютеры и оснастить каждую школу компьютерными классами. Идея была здравая. Но когда были представлены сами компьютеры, выяснилось, что они вредны для детского здоровья и ими пользоваться нельзя. Сделать что-нибудь по-лучше не получилось. Компьютерные классы появились в школах десять лет спустя, когда в 90-е годы начали закупать технику за рубежом.

Если бы в Советском Союзе научились делать надёжные и мощные ЭВМ в нужном количестве, то можно было бы создать автоматизированную систему планирования в рамках всей страны, что кардинально улучшило бы управление экономикой. Ещё в конце 1950-х годах в Советском Союзе родился грандиозный план проект создания автоматизированной системы управления экономикой страны. Предполагалось все имеющиеся в стране электронно-вычислительные машины (ЭВМ) объединить в единую государственную сеть вычислительных центров для решения народнохозяйственных задач. Но руководство страны этот план не поддержало. В 60-е годы идея была реанимирована, на первых порах поддержана правительством и был создан детальный план работ на 1965-1975 годы. Однако разработанная программа так и не была утверждена. Одной из причин была высокая стоимость всех работ. Другой причиной — ведомственная бюрократия. То министерство, в ведении которого оказались бы сбор и обработка информации со всей страны, получило бы статус самого важного министерства, вот за это и шла борьба. Попытки внедрить программу предпринимались до конца 80-х годов, и были прекращены после перехода к рыночном отношениям.

Почему же в Советском Союзе не смогли осуществить столь необходимую, даже с точки зрения марксизма-ленинизма систему планирования? Ведь об этом мечтал ещё Ленин. После Сталина общий уровень управленческих качеств партийного руководства оказался недостаточно высоким. Нужно обладать стратегическим мышлением, умением определять задачи и уметь их выполнять. Ни Брежнев, ни его окружение такими качествами не обладали. Чтобы понять, что дело именно в людях, можно вспомнить другую грандиозную программу, которую как раз удалось выполнить — атомный проект. И что бы ни говорили отрицательного о Сталине и Берии, но они сумели поставить и решить фантастическую по своей сложности задачу: начав практически с нуля за 7 лет создать атомную бомбу. Американцы сделали это быстрее — за пять лет, но они собрали едва ли не всех крупных физиков со всего мира. А у немцев вообще ничего не получилось, хотя до войны они превосходили наш научный и технологический уровень в нужных отраслях во много раз. И ещё одна сложность была у нас. Атомный проект требовал огромных затрат, мы же бомбу создали при той колоссальной разрухе, которая была в экономике страны после опустошительной войны.

На качестве научных разработок в 70-80 годы сказалась сложившаяся в стране совершенно ненормальная обстановка. Вот пример. Сельское хозяйство было весьма неэффективным, было много ручного труда, работников не хватало. Политбюро не придумало ничего умнее, как посылать миллионы горожан на так называемые шефские работы. На бескрайних советских полях каждодневно можно было видеть картину, как работники заводов, фабрик, научных институтов вручную пропалывали сорняки, собирали картофель, сгребали сено и выполняли множество других сельских работ. Учёные были непременными участниками этих «шефских работ». И нередко можно было увидеть такую картину: малограмотная колхозница выговаривает за то, что неправильно дёргают сорную траву учёным, чьи работы ценились как в нашей стране, так и за рубежом, имевшим правительственные награды и премии.

А после работы научные работники оставались на обязательные политические семинары, где нужно было рассуждать о преимуществах социализма перед капитализмом. Учёные не чувствовали особой значимости своей деятельности, ощущали некоторое пренебрежение к науке вообще, и это, естественно, сказывалось на качестве их работы. Оглядываясь на те времена, люди пытаются понять, как охарактеризовать эту сторону деятельности высшего партийного руководства: как глупость или как преступления? Вместо того, чтобы сосредоточиться на усилении эффективности сельского хозяйства, пошли по примитивному пути: сгонять тучи людей на колхозные поля вместо выполнения их работы на основном месте и тем самым ослаблять остальные отрасли народного хозяйства.

Реформы, предпринятые во времена Брежнева, особых результатов не принесли. Вместо коммунизма стали говорить о развитом и зрелом социализме. По уровню жизни Советский Союз всё больше отставал от передовых капиталистических стран. Никакой, общей для всех, вдохновляющей цели партия не предложила. Проблемы в экономике страны нарастали, постепенно созревало понимание, что социализм не в состоянии соперничать с капитализмом в эффективности. Стала популярной мысль, что общенародная собственность как бы ничья, поэтому о ней никто особенно не заботится. А капиталист будет считать свои деньги и будет беречь свою технику, свои материалы, не станет их транжирить.

Разложение в партии.

В годы правления Брежнева стало постоянно расти разочарование в социализме в том виде, каким он получился в Советском Союзе. На фоне предельной личной скромности Ленина и Сталина раздувание заслуг Леонида Ильича вызывало сильную неприязнь у населения. Генеральный секретарь получил от своих коллег по Политбюро звание Героя Социалистического труда, четырежды награждался званиям Героя Советского Союза. В 1978 году он был награждён орденом «Победа», хотя согласно статуту, орденом «Победа», как высшим военным орденом, награждались лица высшего командного состава Красной Армии за успешное проведение таких боевых операций в масштабе нескольких или одного фронта, в результате которых в корне менялась обстановка в пользу Красной Армии. Брежнев закончил войну в звании генерал-майора, занимался политработой, и орден получать не должен был (в 1989 году это награждение, как противоречащее статуту ордена, было отменено). Фактически, Брежнев, как руководитель страны, сам себя награждал. В народе злословили, что Брежнев хотел себе присвоить звание генералиссимуса, да не смог это слово произнести.

Сталин к таким награждениям относился по-другому. Отказываясь от очередной награды он писал как-то: «Ордена созданы не для тех, которые и так известны, а, главным образом, — для таких людей-героев, которые мало известны и которых надо сделать известными всем» (Письмо тов. И. Н. Бажанову, 16 февраля 1933 г.). Образцом скромности для него был Ленин. Когда ему необоснованно повысили жалование он наказал виновного: «Управляющему делами Совета Народных Комиссаров Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу. Ввиду невыполнения Вами настоятельного моего требования указать мне основания для повышения мне жалованья с 1 марта 1918 г. с 500 до 800 руб. в месяц и ввиду явной беззаконности этого повышения, произведенного Вами самочинно по соглашению с секретарем Совета Николаем Петровичем Горбуновым, в прямое нарушение декрета Совета Народных Комиссаров от 23 ноября 1917 года, объявляю Вам строгий выговор» (23 мая 1918 г.).

В 1978 году группа журналистов от имени Брежнева написала три небольшие книжки его воспоминаний: «Малая земля», 44 страницы, о боевых действиях под Новороссийском в 1943 году; «Возрождение», 58 страниц, о восстановлении народного хозяйства на Украине; «Целина», 75 страниц, об освоении целинных земель в Казахстане. В 1979 году за эти заурядные воспоминания, к тому же не им написанные, Брежневу была присуждена Ленинская премия по литературе — высшая премия в СССР, присуждаемая за наиболее крупные произведения. В народе вся эта история вызвала насмешки и чувство презрения. Был популярен такой анекдот. Сидит Брежнев и размышляет: «Все хвалят мою книгу «Малая земля». Может, и мне прочесть?».

Период, когда у власти был Брежнев, стали со временем называть застоем. Народу не предлагалось никаких вдохновляющих целей. Работой страны руководило Политбюро, состоящее из очень старых людей. Ходил такой анекдот. Брежнев делает выговор на заседании Политбюро: «Некоторые из вас стали впадать в старческий маразм. Вот, например, когда вчера на похоронах товарища Микояна заиграла музыка, один я догадался пригласить даму на танец».

Убрав с главного поста беспокойного Хрущёва, партийная верхушка стремилась обеспечить себе тихую беззаботную жизнь. Из каждого, как говорится, утюга воспевали мудрого руководителя Леонида Ильича Брежнева. В партии стал усиленно расцветать её старый недостаток: «Состоит он, этот недостаток, в желании ряда наших товарищей плыть по течению, плавно и спокойно, без перспектив, без заглядывания в будущее, так, чтобы кругом чувствовалось праздничное и торжественное настроение, чтобы каждый день были у нас торжественные заседания, да чтобы везде были аплодисменты, и чтобы каждый из нас попадал по очереди в почётные члены всяких президиумов...Видали ли вы гребцов, гребущих честно, в поте лица, но не видящих того, куда их несёт течение? Я видал таких гребцов на Енисее. Это – честные и неутомимые гребцы. Но беда их состоит в том, что они не видят и не хотят видеть того, что их может прибить волной к скале, где им грозит гибель. То же самое бывает с некоторыми нашими товарищами. Гребут честно, не покладая рук, плывут плавно, отдаваясь течению, а куда их несёт, не только не знают, но даже не хотят знать. Работа без перспектив, работа без руля и без ветрил – вот к чему приводит желание плыть обязательно по течению. А результаты? Результаты ясные: сначала они обкладываются плесенью, потом они становятся серенькими, потом их засасывает тина обывательщины, а потом они превращаются в заурядных обывателей. Это и есть путь действительного перерождения» (Сталин, речь на XV съезде ВКП (б)).

Члены Политбюро регулярно награждали друг друга орденами и званиями, и вся страна наблюдала по телевизору, как Брежнев, не отрывая глаз от бумажки, медленно и со скрипом произносил: «Дорогой Михаил Александрович...», а дальше шло поздравление с круглой датой и вручение ордена. На эту тему был популярен анекдот. Брежнев делает выговор референту: «Я же просил Вас написать доклад на 15 минут. А Вы что! Я целый час читал». Референт, испуганно: «Леонид Ильич, Вы же сами просили напечатать в четырёх экземплярах!».

Именно при Брежневе в советском обществе начали созревать серьёзные хозяйственные проблемы. Сохранение неэффективной системы хозяйствования в 60–70-е годы обрекло экономику на застой и постепенное сползание к тотальному кризису. Хотя в начале 70-х годов ещё продолжался количественный рост производства, но по качественным показателям советская экономика безнадежно отставала от западной, становилась всё более затратной. Хиреющую экономику на плаву ещё в какой-то мере удерживали поступления от растущего экспорта нефти и газа уникальных месторождений Западной Сибири. Однако темпы падения прироста валового национального дохода неуклонно росли из пятилетки в пятилетку. В конце 70-х годов прекратился и количественный рост производства. Отмеченное ещё в конце 50-х годов падение производительности труда так и не было преодолено, и этот процесс продолжался.

Жизненный уровень населения был выше, чем в 30–40-е годы, но не шёл ни в какое сравнение с уровнем жизни, который обеспечивался в развитых странах Запада. Из года в год рос перечень товаров широкого потребления, попадавших в разряд остродефицитных, практически недоступных. Нарастала нехватка продуктов питания. Людям всё более становилось понятным, что КПСС не в состоянии решить эти проблемы. В конце концов, перефразируя известные слова спортивного комментатора Николая Озерова, народ сказал: «Такой социализм нам не нужен».

При брежневском правлении усилилось моральное разложение руководства партии, а вслед за ним и всей партии. «Чем объясняются эти позорные факты разложения и развала нравов в некоторых звеньях наших партийных организаций? Тем, что монополию партии довели до абсурда, заглушили голос низов, уничтожили внутрипартийную демократию, насадили бюрократизм» (Сталин, речь на VIII съезде ВЛКСМ, 16.05.1928 г.).

Задача построения справедливого коммунистического общества отошла на задний ряд, получение материальных благ постепенно становилось главной жизненной целью. Эти идеи стали всё больше охватывать широкие круги населения, всё большее распространение получало настойчивое сравнение жизни в западных странах и в Советском Союзе. Стало нарастать в буквальном смысле преклонение перед Западом, охватившее и многих членов партии. «Некоторые товарищи поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и отмирании государства как оправдание лени и благодушия, оправдание контрреволюционной теории потухания классовой борьбы и ослабления государственной власти. Нечего и говорить, что такие люди не могут иметь ничего общего с нашей партией. Это — перерожденцы, либо двурушники, которых надо гнать вон из партии» (Сталин, речь на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7-12 января 1933 г.). Но никто не гнал таких перерожденцев из партии (а начинать нужно было с самого верха), поскольку партийное руководство идеологическую работу сводило к всё большему формализму и не утруждало себя проблемами понимания реального состояния советского общества. Народ по инерции и по традиции ещё верил в преимущество социалистического строя, но у него возникало всё больше вопросов о противоречиях реальной жизни, а партия не только не давало ответы на эти вопросы, но и давило попытки их задавать.

Сравнение с Западом, что России самодержавной, что социалистической — старое явление в нашей истории, как и выводы которые их этого делались. Весьма глубокие замечания по этому вопросу сделал Самарин в своей написанной ещё в 1863 году статье «По поводу мнения "Русского Вестника" о занятиях философиею, о народных началах и об отношении их к цивилизации». Она, конечно, имеет отпечаток XIX века, по по своей сути полностью современна: «Русский человек запасается паспортом и отправляется за границу. Едва только он успел её переехать, как приливают к нему со всех сторон новые впечатления. От железных дорог по разным направлениям тянутся шоссейные, проселочные дороги, деревенские дома, крытые черепицею; нигде ни одного клочка праздной земли: всё обработано, возделано и тщательно огорожено; попутчики учтивы и оказывают друг другу всевозможные, мелкие услуги; никто не заденет локтем, не извинившись, никто не протянет ног на чужое место; полиция и должностные лица обворожительно предупредительны; гостиницы не только опрятны, но даже роскошны и изобилуют комфортом; улицы ярко освещены; в каждом городе много открытых музеумов, собраний, библиотек; везде читаются публичные лекции, новейшие изобретения разносятся мгновенно; масса новых сведений приобретается без труда, почти невольно». Очарованный русский человек чувствует потребность поделиться своим восторгом с подсевшим к нему спутником и слышит в ответ, что «сударь, вы совершенно правы; вот эта великая цивилизация, обошедшая всю землю, цивилизация железных дорог, цивилизация, обязательная для всех».

Русский человек задумывается. Так вот она, цивилизация! «И в представлении его в один миг проносятся дорожные ухабы, топкие гати, душные лачуги, грязные гостиницы, необтёсанные становые приставы и вся та внешняя, знакомая обстановка русской земли. При этом впечатлении он остается и закрепляет его навсегда подсказанным ему словом цивилизация!».

При этом сравнении Россия выступает не как особая цивилизация в противоположность Западу, а наоборот, как отсутствии того, что стало называться цивилизацией в общепринятом смысле. Здесь и сомнений нет: есть что перенимать у европейцев. Но стоит ли перенимать весь строй жизни?

Дальше Самарин ставит вопрос, который постоянно возникал и возникает как в XIX-XX веках, так и сейчас: «Отчего же русский человек останавливается на первом выводе из внешних впечатлений? Почему бы ему не всмотреться глубже в условия религиозного, политического, общественного и семейного быта западных народов? Может быть, тогда он открыл бы внутренние противоречия и неразрешимые вопросы, которыми подтачивается цельность их внутренней жизни и обуславливаются периодические сотрясения её основ. Может быть, обратившись к России, он почувствовал бы в ней присутствие других, более широких начал и биение жизни, хотя и не вполне развитой, но здоровой и крепкой?»

Так вот ведь, что странно. Уже было второе поколение, выросшее при социализме. Все пороки и противоречия Запада советский человек хорошо знал. И знал, что социальная справедливость, установившаяся в Советском Союзе, несравненно более ценное в жизни, чем постоянное стремление заработать по-больше денег. Почему же в конце 80-х годов советские люди так легко отказались от достижений социализма, в том числе и в духовной жизни? Так ведь не отказывались они, лишь хотели избавиться от лжи и некомпетентности, которые стали характерной чертой сложившегося типа руководства страны. Но так уж сложились обстоятельства, что в итоге, вместо того, чтобы сменить партийную верхушку и начать нужные реформы, в стране сменилась вся политическая система, и общество свалились в глубокую яму, как в экономическом, так и в духовном смыслах.

Ленин писал в 1918 году: «Учителя социализма говорили не зря и подчеркивали не напрасно "долгие муки родов" нового общества, причём это новое общество опять-таки есть абстракция, которая воплотиться в жизнь не может иначе, как через ряд разнообразных, несовершенных конкретных попыток создать то или иное социалистическое государство» («О левом ребячестве и о мелкобуржуазности»). В России удалось создать социалистическое государство, но оно в какой-то момент неожиданно оказалось слабым и распалось под действием внутренних причин. Эта попытка не удалась.

Советский Союз распался не потому, что люди не хотели жить в единой и могучей стране. И не потому, что не верили в достоинства социализма. И не потому, что они были против коммунистической партии как политической организации. Им не нравилась та система управления страной, которая сложилась в Советском Союзе в 70-80-е годы. Люди потеряли надежду, что ситуация может когда-нибудь улучшиться. Им не нравился тот конкретный социализм, который они видели последние десятилетия и который никак не улучшался. Им не нравилась та конкретная Коммунистическая партия, которая существовала в эти годы.

Сказался разгром гуманитарных наук, прежде всего истории, философии и социологии, который начался ещё при Ленине. Из года в год всё сводилось к бесконечным цитированием Маркса, Энгельса и Ленина (а до 1956 года и Сталина). Все современные события объяснялись с точки зрения этих политиков, хотя Ленин скончался в 1924 году, а Маркс с Энгельсом умерли ещё в XIX веке. Социалистические идеи для той политической и экономической ситуации, которая сложилась в мире и стране в последней трети XX века, не были разработаны. Коммунистическая партия Советского Союза просто не знала, что делать. Тысячи людей занимались научным коммунизмом, историческим материализмом, историей КПСС, но как выяснилось, проку от всего этого оказалось мало, ибо «история не есть лишь хронология, отсчитывающая чередование событий, она есть жизненный опыт, опыт добра и зла, составляющий условие духовного роста, и ничто так не опасно, как мертвенная неподвижность умов и сердец, косный консерватизм, при котором довольствуются повторением задов или просто отмахиваются от уроков жизни, в тайной надежде на новый "подъем настроения", стихийный, случайный, неосмысленный» (Сергей Булгаков,«Героизм и подвижничество», 1909 г.).

Когда новый Генеральный секретарь Михаил Горбачёв объявил гласность, он хотел, чтобы не только ЦК и Политбюро, но весь остальной народ подключился к поискам выхода. И тут стало ясно, что никаких обоснованных прорывных идей в обществе нет. «Люди, по многим вопросам расходившиеся, с различных точек зрения оценивавшие положение, единодушно и очень быстро пришли без всяких колебаний к тому, что у нас подхода настоящего к социалистической экономике, построению её фундамента нет и что есть единственный способ найти этот подход — это новая экономическая политика [нэп]» (Ленин, речь на XI РКП(Б), 1922 г.). В результате нэп, предложенной Лениным, в стране была ликвидирована разруха, в результате нэп, осуществлённой в начале 90-х годов, наоборот, страна погрузилась в разруху. Как же могла коммунистическая партия так умственно деградировать?

В конце 80-х годов XX века Россия оказалась в том же политическом состоянии, что и в 60-е XIX века, а ведь столько лет прошло. Вот примечательная цитата: «В настоящее время в России оказывается повсеместный разлад, повсеместная неопределённость взаимных отношений, всеобщее безденежье, всеобщее убеждение в политической несостоятельности петербургского правительства и в его тупоумии. Естественными и неизбежными последствиями этих убеждений являются: неуважение к правительству в его нынешней, отжившей форме и справедливая боязнь грядущего». Это отрывок из книжки «О перемене образа правления в России», изданной в 1862 году историком и публицистом Петром Владимировичем Долгоруковым (1816-1868). Если мы заменим «петербургского правительства» на «московского правительства», то получим весьма точную картину состояния российского общества в годы перестройки.

Нельзя утверждать, что в какой-то момент было принято решение о переходе в СССР от социализма к капитализму. Это произошло само по себе. «И я глубоко убеждён... что если мы усвоим всю громадную опасность, которая заключается в нэпе, и направим все наши силы на слабые пункты, то тогда мы эту задачу решим» (Ленин, речь на XI РКП (б)). Коммунисты 80-х не сумели усвоить опасность своего варианта новой экономической политики и попустили поражения социализма.

В брежневский период начался откат от коммунистических принципов. В обществе и, что самое непонятное и ужасное, в КПСС начала активно созревать буржуазная психология. Об этой проблеме Ленин писал ещё в 1918 году: «Буржуазия побеждена у нас, но она ещё не вырвана с корнем, не уничтожена и даже не сломлена ещё до конца. На очередь дня выдвигается поэтому новая, высшая форма борьбы с буржуазией, переход от простейшей задачи дальнейшего экспроприирования капиталистов к гораздо более сложной и трудной задаче создания таких условий, при которых бы не могла ни существовать, ни возникать вновь буржуазия. Ясно, что это — задача неизмеримо более высокая и что без разрешения её социализма ещё нет» («Очередные задачи Советской власти»). Эта задача не была решена, и, следовательно, настоящего социализма в стране не было, что было видно хотя бы из того, с какой скоростью, всего за пять лет, в стране произошёл переход от общественной собственности к частной, возникли рыночные отношения и появились капиталисты-эксплуататоры. Во многих случаях эти процессы возглавили партийные руководители, причём самого высокого ранга, а среди первых миллионеров большинство составили комсомольские вожаки разного уровня. И все эти буржуа воспитывались и созревали в период руководства страной Брежневым.

В Советском Союзе через пятьдесят лет после установления Советской власти продолжалась классовая борьба с мелкобуржуазной психологией. Воровство на предприятиях, казнокрадство, создание подпольных производств были не то что крайней редкостью, а ещё и разрасталось. Причём, в это были втянуты и крупные советские и партийные руководители. Это были люди с казалось бы уже отжившей свой век буржуазной психологией. «Главное в "деятельности" этих бывших людей состоит в том, что они организуют массовое воровство и хищение государственного имущества, кооперативного имущества, колхозной собственности. Воровство и хищение на фабриках и заводах, воровство и хищение железнодорожных грузов, воровство и хищение в складах и торговых предприятиях...— такова основная форма "деятельности" этих бывших людей. Они чуют как бы классовым инстинктом, что основой советского хозяйства является общественная собственность, что именно эту основу надо расшатать, чтобы напакостить Советской власти, — и они действительно стараются расшатать общественную собственность путем организации массового воровства и хищения» (Сталин, доклад на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 7-12.01.1933 г.). При Брежневе с этой незаконной деятельностью боролись, но, как оказалось, безуспешно. Нелегальное производство всё расширялось, в него втягивалось всё больше людей, и именно они оказались локомотивом перехода к рыночным формам хозяйствования и стали первыми, наряду с комсомольскими вожаками, капиталистами новой российской истории. Партия проиграла классовую борьбу и предала заветы Ленина.

Интересен взгляд со стороны на советскую жизнь брежневского периода. Газета китайских коммунистов «Жэньминь жибао» от 1 августа 1969 года писала: «Проведение кликой советских ревизионистов-ренегатов во главе с Брежневым за пределами страны политики агрессии и экспансии является неизбежным результатом всесторонней реставрации капитализма внутри страны... Мы уверены, что обладающие славными революционными традициями пролетариат и широкие народные массы Советского Союза — родины великого ленинизма, поднимутся и свергнут реакционное господство горстки советских ревизионистов-ренегатов, ниспровергнут новых царей и восстановят диктатуру пролетариата». Китайская компартия остаётся у власти и по сей день, а КПСС прекратила своё существование в 1991 году. Советский Союз отказался от социализма, а Китай остаётся верен марксизму-ленинизму, так что, возможно, китайские товарищи правильно оценивали политические процессы в нашей стране.

В 70-е годы народ начал терять уважение к партии и её руководителям, в 80-е годы он потерял к ним доверие. «Все революционные партии, которые до сих пор гибли, — гибли от того, что зазнавались и не умели видеть, в чём их сила, и боялись говорить о своих слабостях» (Ленин, речь на XI съезде ВКП (б)). А в 80-е годы, с нарастанием дефицита товаров, становилось ясно, что социализм в СССР не может выполнить одну из своих важнейших функций — обеспечить плановым образом удовлетворение потребностей трудящихся. Сравнивая уровень жизни и качество управление экономикой, люди говорили руководству партии: «Но капиталисты всё же умеет снабжать, а вы умеете? Вы не умеете. Люди-то вы превосходные, но то дело, экономическое дело, за которое вы взялись, вы делать не умеете».

Коммунистическая партия не смогла осуществить эффективное развитие страны на социалистических принципах. Уже в семидесятые годы XX века идеал построения коммунистического общества начал угасать. Все годы Советской власти трудности жизни объяснялись проблемами переходного периода. Но когда стало понятно, что переходить не к чему, и что до коммунизма не то, что далеко, но его вообще и быть не может, общественные идеалы нужно было менять. Отсрочки коммунистам были даны всякие, в кредит было дано столько, сколько ни одному другому правительству ни в какой стране не давалось. Конечно, коммунисты помогли избавиться от капиталистов, от помещиков, открыли ранее недоступный путь развития для десятков миллионов людей, но они не научились хозяйствовать лучше, чем капиталисты.

Многие приходили к выводу, что для развития государства нужно ослабить оковы коммунистической идеологии и абсолютного господства коммунистической партии. Это начали делать, но процесс пошёл быстро и неконтролируемо.

То, что произошло с КПСС в 80-е годы называется правым уклоном. Правые уклонисты думают, что главное в том, «чтобы "развязать" рыночную стихию, "раскрепостить" рынок и "снять путы" с индивидуальных хозяйств вплоть до капиталистических элементов деревни...Основное зло правого оппортунизма состоит в том, что он разрывает с ленинским пониманием классовой борьбы и скатывается на точку зрения мелкобуржуазного либерализма...Не может быть сомнений, что победа правого уклона в нашей партии означала бы полное разоружение рабочего класса… и нарастание шансов на реставрацию капитализма в СССР» (Сталин, речь на XVI съезде ВКП(б)). Это и произошло. Не в силах наладить нормальную хозяйственную жизнь, партии следовало бы перейти к элементам нэпа, а вместо этого она выбрала другой вариант, согласившись на безграмотное с профессиональной точки зрения и преступное с точки морали деяние — на приватизацию, то есть передачу средств производства, принадлежащих всему народу, в частные руки.

Почему был выбран этот вариант? Все семидесятые и восьмидесятые годы в народе шло постоянное сравнение уровня жизни в Советском Союзе и западных странах. Жизнь там была богаче, у очень многих были машины, в магазинах было изобилие разнообразных товаров, города были намного лучше благоустроены, люди путешествовали по разным странам.

Идея рыночного распределения заключается в следующем. Если вы производите нужный товар, его покупают, вы получаете прибыль, которую используете для развития своего производства. Если ваш товар покупается плохо, вы несёте убытки и разоряетесь. Таким образом, рынок отбирает тех, кто находит какую-нибудь потребность людей и может её удовлетворить. Выживает и развивается наиболее эффективное производство. Побудительным стимулом для создания любого производства является прибыль. Чем её больше, тем лучше будет жить владелец компании, и тем большие средства он может вложить в расширение дела. При социализме цель производства другая: не получение прибыли, а обеспечение народа необходимыми ему товарами. Все предприятия являются государственными, и задача социалистического государства — знать, что нужно людям и организовать его производство. В Советском Союзе дефицит товаров был постоянным, причём часто самых необходимых — еды. Многие товары нужного качества и количества произвести просто не получалось, хотя и были соответствующие решения. Советскому народу было совершенно очевидно, что капиталистический способ производства гораздо лучше удовлетворял потребности людей, причём, с годами разница становилась всё ощутимее.

Беспомощность социалистического планирования становилась всё более очевидной. Некоторые явления даже невозможно объяснить. Приведём лишь один яркий и типичный пример. Известно, что в СССР было много книжных магазинов, но купить хорошую книгу было трудно. Полки были заполнены книжками о социалистическом строительстве, неинтересные и непокупаемые. А, скажем, книги Дюма, Агаты Кристи, Майн Рида, Марк Твена, Айзека Айзимова и других популярных во все времена авторов в магазинах не появлялись. Но самое удивительное, что и русскую классику купить было непросто. В конце 80-х годов провели такой эксперимент. Решили издать произведения Пушкина и Лермонтова столько, сколько будет желающих их купить. Любой человек мог отнести в любой книжный магазин открытку с именем желаемого поэта и своим адресом. Собрав все открытки, напечатали нужное количество книг. Например, в 1990 году был издан двухтомник Лермонтова невероятным, фантастическим тиражом 14 миллионов экземпляров. Эта огромная цифра отражала неудовлетворённый спрос. В те времена считалось, что в каждом доме должны были быть книги Лермонтова, особенно учитывая, что его стихотворения постоянно изучались в школе в разных классах. Если учесть значение Лермонтова для русского человека, то в книжных магазинах всегда должны были стоять его книги. Но этого не было. Но ведь через продавцов так легко было собирать сведения, какие книги спрашивают читатели, и в плановом порядке эти книги печатать. Но этого не было.

Может показаться, что краха социализма и распада страны можно было избежать, если бы в 60-70-е годы провели необходимые экономические реформы, и страна начала бы стабильно развиваться. Ведь если бы жизнь людей постоянно улучшалась, жизненный уровень достиг бы приемлемого для всех состояния, то социализм бы всех устроил. Правда какие-то реформы пытались запустить, но безрезультатно. Но и в 80-е годы ещё можно было исправить ситуацию, если бы в партии нашлись незаурядные люди, какими были в своё время Ленин и Сталин, которые бы нашли выход и повели бы за собой остальных. Но таких не нашлось. А почему? Потому, что эффективная система подбора и подготовки кадров через комсомольскую и партийную работу в годы правления Брежнева была разрушена. КПСС являлась органом управления страной, и потому в неё пришло много заурядных людей из простого желания не коммунизм строить, а сделать карьеру. «Естественно, что к правящей партии примыкают худшие элементы уже потому, что эта партия есть правящая» - это говорил Ленин ещё в декабре 1919 года. Поэтому, если уж хочется назвать кого-то персонально виновным за распад страны, то это не Горбачёв, который не смог этого предотвратить, а Брежнев, который создал условия для этого распада.

То, что произошло с КПСС в конце 80-х годов, китайские товарищи предвидели ещё за 20 лет до этого. Газета «Жэньминь жибао» в номере от 16 мая 1966 года привела слова руководителя страны Мао Цзэдуна: «Представители буржуазии, пролезшие в партию, правительство, армию и различные сферы культуры, представляют собой группу контрреволюционных ревизионистов. Они готовы при первом удобном случае захватить власть в свои руки и превратить диктатуру пролетариата в диктатуру буржуазии. Одних из этих людей мы уже распознали, других — ещё нет, а третьи все ещё пользуются нашим доверием и готовятся в качестве нашей смены. К примеру, люди, подобные Хрущёву, находятся бок о бок с нами». Социализм, который в России строили семьдесят лет, был свернут в считанные годы, поскольку в сознании значительной части партийного руководства коммунистические идеалы постепенно заместились буржуазными.

В период правления Брежнева народ убедился, что никак не может контролировать действия партийной верхушки, у людей пропала даже иллюзия, что они могут влиять на политику государства. А если не было подлинной народной власти в стране, то этот политический строй уже не был социалистическим. Брежнев и его соратники свернули ленинские идеи о Советской власти, как государства, которым реально управляет народ. Крушение КПСС было связано не с тем, что советский народ хотел отказаться от социалистического общества, а с тем, что люди отказались от той общественной системы, которая сложилась в Советском Союзе вместо настоящего социализма. «За этот год мы доказали с полной ясностью, что хозяйничать мы не умеем. Это основной урок. Либо в ближайший год мы докажем обратное, либо Советская власть существовать не может. И самая большая опасность — что не все это сознают. Если бы все коммунисты, ответственные работники, ясно сознали: не умеем, давайте учиться сначала, тогда выиграем дело, — это, по-моему, был бы основной, коренной вывод. Но этого не сознают и уверены, что если кто так думает, то это неразвитой народ, не учились, мол, коммунизму, - может быть, поймут, поучатся. Нет, извините, не в том дело, что крестьянин, беспартийный рабочий не учились коммунизму, а в том дело, что миновали времена, когда нужно было развить программу и призвать народ к выполнению этой великой программы. Это время прошло, теперь нужно доказать, что вы при нынешнем трудном положении умеете практически помочь хозяйству рабочего и мужика, чтобы они видели, что соревнование вы выдержали». Ленин ещё в 1922 году на XI съезде предупреждал соратников по партии: не научитесь хозяйствовать — не удержится Советская власть. Все семидесятые и восьмидесятые годы постоянно говорили и проблемах в промышленности и сельском хозяйстве, о низкой производительности, о долгостроях, плохом качестве выпускаемой продукции, которая часто оказывалась никому не нужна. Неужели Политбюро оказалось таким бессильным, и Брежнева, кроме охоты и медалей на парадный пиджак, ничего больше не интересовало? Ленин говорил на XI съезде: «Коренное и главное, что мы приобрели "нового" на этом съезде, — это живое доказательство неправоты наших врагов, которые не уставая твердили и твердят, что партия наша впадает в старчество, теряет гибкость ума и гибкость всего своего организма». К сожалению, к 80-м годам партия впала в старчество, потеряла гибкость ума и гибкость всего своего организма, то есть — она уже не была ленинской коммунистической партией.

Когда КПСС запретили, большая часть населения облегчённо вздохнула, в том числе и рабочие, чьи интересы эта партия должна была защищать. Партийные руководители 70-х и 80-х годов дружными усилиями опорочили благородные идеи социализма, довели крепкую и устойчивую страну до кризиса, с которым не смогли справиться. А ведь Ленин и Сталин сохранили не только государство, но и социальный строй в гораздо более тяжёлых, порой совсем безнадёжных условиях гражданской и Великой отечественной войн. Хрущёв, Брежнев и Горбачёв были не то, что плохими людьми, они просто были недостойны руководить великой страной и оказались не на своём месте.

Конфуций говорил: «Народ можно заставить следовать должным путём, но нельзя ему объяснить почему» («Суждения и беседы», VIII, 9). Смысл здесь в том, что народ по своему невежеству не в состоянии понять отвлечённых рассуждений о нравственности и морали, а ему нужен живой пример исполнения нравственных принципов его руководителями и правителями. Хороши правители и руководители, хорош и народ, и наоборот. Когда российскими коммунистами руководили Ленин и Сталин, это была партия достойных людей. А под водительством Хрущёва, Брежнева и Горбачёва партия стала другой, морально опустившейся.

В годы перестройки в 80-е годы был популярен такой анекдот. Горбачёв обсуждает с женой трудности реформ. Та говорит: «Я тайком занимаюсь спиритизмом, давай вызовем дух Сталина, спросим совета». «Да ты что, я же коммунист, я в это не верю!». Но через некоторое время, не видя выхода, согласился. Вызвали дух Сталина: «Иосиф Виссарионович, что посоветуете?». Тот отвечает: «Пункт первый — расстрелять всех членов Политбюро. Пункт второй — восстановить Совнархозы». Горбачёв, удивлённо: «Но зачем же опять Совнархозы, были же при Хрущёве, никакой пользы от них!». Сталин со своим характерным кавказским акцентом: «Я так и думал, что по первому пункту возражений не будет». В этом анекдоте отразились народные чаяния.

От социализма к капитализму

Маркс не рассматривал Россию как страну, в которой в обозримом для него будущем может произойти пролетарская революция, поскольку в ней, в отличие от Англии, Франции и Германии, ещё не созрели материальные, то есть объективные предпосылки. Революция в России произошла не в соответствии с теорией Маркса. Но это было не из-за его заблуждений, а вследствие того, что законы общественного развития не являются раз и навсегда установленными, а меняются со временем. «Одна из особенностей политической экономии состоит в том, что её законы в отличие от законов естествознания недолговечны, что они, по крайней мере большинство из них, действуют в течение определённого исторического периода, после чего они уступают место новым законам. Но они, эти законы, не уничтожаются, а теряют силу в силу новых экономических условий и сходят со сцены, чтобы уступить место новым законам, которые не создаются волею людей, а возникают на базе новых экономических условий» (Сталин, «Экономические проблемы в СССР», 1952 г.).

Экономические условия в XX веке отличались от тех, что были в XIX веке. Соответственно, изменились и общественные законы. То, что пролетарская революция произошла не в наиболее развитых странах — как когда-то надеялись Маркс и Энгельс, а в более отсталой России, и было как раз следствием этих законов. Ленин понял, что цепь империализма может быть прорвана в своём наиболее слабом место, коим оказалась Россия. А позже, в 30-е годы Сталин, развил ленинский вывод, что социализм может победить в одной стране, а не одновременно в нескольких, как полагал Маркс. Он пришёл к выводу, что социалистическое государство может не только в одиночку победить, но и существовать в капиталистическом окружении.

Кто-то может сказать, что здесь законы, открытые Лениным и Сталиным, не сработали, поскольку социализм в России сдал свои позиции. Но во-первых, есть ещё социалистический Китай. И во-вторых, и в России социализм не проиграл, а отступил, но он может и вернуться. Партийное руководство Советского Союза, слепо и догматически следуя идеям Ленина 20-х годов, не поняло, что экономические отношения в 60-е годы уже изменились, соответственно, нужно было искать и применять новые законы этих отношений. Хотя в России в настоящее время получили развитие рыночные отношения, существует значительная частная собственность и развелось много капиталистов, многие завоевания социализма сохранились. И самое главное, люди помнят о достоинствах социалистического образа жизни, и социалистическая идея большинству населения представляется значительно более привлекательной, чем частно-собственническая.

С первых дней построение социализма в России имело свою, российскую специфику. Советская власть должна была не заменить одну форму эксплуатации другой формой, как это было в старых революциях, а ликвидировать всякую эксплуатацию. Это задача была общей для всех стран. Российской же особенностью было то, что ввиду отсутствия в стране каких-либо готовых зачатков социалистического хозяйства, нужно было создать их, так сказать, на «пустом месте».

Советская власть выполнила эту задачу «потому, что она опиралась на экономический закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил. Производительные силы нашей страны, особенно в промышленности, имели общественный характер, форма же собственности была частная, капиталистическая. Опираясь на экономический закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил, Советская власть обобществила средства производства, сделала их собственностью всего народа и тем уничтожила систему эксплуатации, создала социалистические формы хозяйства. Не будь этого закона и не опираясь на него, Советская власть не смогла бы выполнить своей задачи» (Сталин, «Экономические проблемы в СССР»). В отличие от законов естествознания, где открытие и применение нового закона проходит более или менее гладко, в экономической области открытие и применение нового закона, задевающего интересы отживающих сил общества, встречают сильнейшее сопротивление со стороны этих сил. Нужна, следовательно, сила, общественная сила, способная преодолеть это сопротивление. Сталин отмечал в той же работе: «Такая сила нашлась в нашей стране в виде союза рабочего класса и крестьянства, представляющих подавляющее большинство общества. Такой силы не нашлось ещё в других, капиталистических странах. В этом секрет того, что Советской власти удалось разбить старые силы общества, а экономический закон обязательного соответствия производственных отношений характеру производительных сил получил у нас полный простор».

Сталин указывает в упомянутой работе на один общественный закон: «Закон планомерного развития народного хозяйства возник как противовес закону конкуренции и анархии производства при капитализме. Он возник на базе обобществления средств производства, после того, как закон конкуренции и анархии производства потерял силу. Он вступил в действие потому, что социалистическое народное хозяйство можно вести лишь на основе экономического закона планомерного развития народного хозяйства. Это значит, что закон планомерного развития народного хозяйства дает возможность нашим планирующим органам правильно планировать общественное производство. Но возможность нельзя смешивать с действительностью. Это — две разные вещи. Чтобы эту возможность превратить в действительность, нужно изучить этот экономический закон, нужно овладеть им, нужно научиться применять его с полным знанием дела, нужно составлять такие планы, которые полностью отражают требования этого закона. Нельзя сказать, что наши годовые и пятилетние планы полностью отражают требования этого экономического закона».

Как известно, в Советском Союзе основная проблема была именно с планированием. Здесь были две стороны. Первая — пятилетние планы постоянно не выполнялись по некоторым, зачастую очень важным, пунктам. Особенно это стало проявляться с 60-х годов. Здесь мы имеем несовпадение между желанием чего-то добиться, и возможностью это сделать. С другой стороны, в стране всё время не хватало множества продуктов, а в то же время выпускалось огромное количество товаров, которые никто не покупал. То есть то преимущество идеального социализма, когда общество чётко определяет, что нужно населению и организует производство этого — не реализовалось. Почему это происходило? Законы общественного развития, согласно марксизму, существуют независимо от воли людей. Но от способностей конкретных людей зависит определить эти законы и привести в действие. Причём последнее — крайне важно. Ибо, если закон хоть и определён, но не реализован, то нет экспериментального доказательства его существования. Следовательно, это не закон, а лишь гипотеза.

В Советском Союзе построением социализма (а следовательно и всей государственной деятельностью) руководила партия (коммунистическая). Она и должна была обнаруживать новые законы постоянно меняющегося общественного развития и применять их в интересах народа. Обнаружить и применить — дело крайне сложное и доступное не каждому. При Ленине и Сталине Советский Союз постоянно двигался вперёд и в экономическом и в интеллектуальном развитии. Объяснялось это редким сочетанием в этих руководителях двух качеств. Первое — исключительно высокий уровень умственного развития, позволяющий им при анализе текущей политической и экономической ситуации находить реальные закономерности. Второе — их столь же исключительно высокие качества руководителей и организаторов, позволяющие им вести за собой всю страну. То есть они могли не только определить текущие законы общественного развития, но использовать их.

Партийные руководители, бывшие у власти после Сталина, такими качествами не обладали и вести страну в правильном направлении не могли, поскольку это самое правильное направление они не могли определить. Но ведь были ещё миллионы коммунистов, были научные институты, занимавшиеся развитием марксизма-ленинизма. Почему же они не смогли найти решения тех проблем, которые постоянно возникали в советском обществе? О причинах этого можно лишь строить гипотезы.

Мы не можем утверждать, что победа социализма в России была закономерна и неизбежна. В Англии в XIX веке не раз, по оценкам Маркса и Энгельса, создавалась ситуация крайне благоприятная для пролетарской революции, но этого так и не произошло. Относительно Германии в конце XIX века Энгельс был совершенно был уверен в скором приходе социализма, поскольку германская социал-демократия росла не по годам, и социалистические идеи завоёвывали всё большую популярность. Но в XIX веке прорыва не случилось. В 1918 году после военного поражения Германии условия для социалистической революции были крайне благоприятны ввиду крайней слабости буржуазного правительства. Но революция вспыхнула не во всей Германии, а лишь в некоторых землях и была быстро подавлена. Социал-демократическая партия была крупнейшей в стране, часто формировала правительство, но в 1933 году значительная часть трудящихся на свободных и демократических выборах проголосовала не за коммунистические, а за национал-социалистические идеи, поставив тем самым окончательный крест на возможность социалистических преобразований в Западной Европе.

То есть, даже когда для пролетарской революции складываются благоприятные обстоятельства, она может и не осуществиться. Всё зависит от человеческого фактора. В России нашлось достаточное количество энергичных и целеустремлённых людей, которые, объединившись в политическую организацию, сумели захватить власть и начать преобразовывать общество на социалистических принципах. Исключительно важно, что нашлись выдающиеся руководители, Ленин и Сталин. Не будь этих двоих, и ещё группы талантливых товарищей, не было бы в России социализма ни в каком виде.

Но победа социализма в стране, как показал опыт Советского Союза, не означает невозможность возврата капиталистических общественных отношений. После смерти Сталина у власти не появилось ни выдающихся теоретиков марксизма-ленинизма, ни достаточно многочисленной группы толковых организаторов. Партийная верхушка посчитала, что позициям социализма в стране ничего не угрожает. Действительно, эксплуататорские классы ликвидированы, все средства производства находятся в общественных руках. Но Политбюро плохо осознавало, что пока не будет создана эффективно работающая система планирования, социализма ещё нет, а есть только переходный период к нему. Потому, что без этой системы социалистическое общество не станет лучшим по сравнению с капиталистическим, ибо смысл коммунизма (социализма) в том, чтобы обеспечить всем людям лучшую жизнь по сравнению с капитализмом.

Проблемы в экономике становились всё более острыми, и народ увидел, что партия не может предложить реального выхода. Тогда показалось естественным разрешить мелкое частное производство, небольшие кооперативы, которые могут продавать свою продукцию не по государственным, а по рыночным ценам. В КПСС возник раскол: многие её члены считали введение частного производства возрождением мелкой буржуазии и изменой социалистическим принципам. Они препятствовали всяким реформам. Все суетились, получалась кутерьма; практического мер никто не предлагал, а все рассуждали, как осуществить перестройку, и результата никакого не получалось. Люди поняли, что с такой партией ничего не изменишь, а оставлять всё по-старому не было никакой возможности, поскольку полки в магазинах стремительно пустели.

В конце 80-х годов экономический кризис всё ускорялся, начались проблемы со снабжением продовольствием. В качестве отчаянной меры было отменено государственное регулирование цен. Стоимость продуктов питания и других товаров резко выросла. Дефицит товаров и их дороговизна создали благоприятные условия для спекуляции, которая стала бурно развиваться. Правительство во всё большей мере теряло контроль над ситуацией, что было странно, поскольку у него и политической власти и экономических средств было вполне достаточно.

Когда стало ясно, что с экономическим кризисом справиться не получается, никакого плана социалистических реформ не придумали и посчитали, что единственным выходом является переход к рыночной системе, к свободе товарооборота, аналогичной западной. А что такое свобода оборота? Это есть свобода торговли, а свобода торговли означает возврат к капитализму. Свобода оборота и свобода торговли — это значит товарный обмен между отдельными мелкими хозяевами. Отсюда неизбежно вытекает деление товаропроизводителя на владельца капитала и на владельца рабочих рук, разделение на капиталиста и на наемного рабочего, то есть воссоздание снова капиталистического наёмного рабства.

Но само по себе это решение не обязательно должно было привести к переходу от социализма к капитализму. В нашей истории уже был период, когда принималось такое решение — на X съезде РКП (б) в 1921 году. Тогда Ленин о свободном обороте сказал: «Мы можем в порядочной степени свободный местный оборот допустить, не разрушая, а укрепляя политическую власть пролетариата. Как это сделать — это дело практики. Моё дело доказать вам, что теоретически это мыслимо».

Ленин определил важные условия для введения ограниченных капиталистических отношений: «Пролетарское государство, не изменяя своей сущности, может допускать свободу торговли и развитие капитализма лишь до известной меры и только при условии государственного регулирования (надзора, контроля, определения форм, порядка и так далее) частной торговли и частнохозяйственного капитализма. Успех такого регулирования зависит не только от госвласти, но ещё больше от степени зрелости пролетариата и трудящихся масс вообще, затем от уровня культуры и так далее » (проект тезисов о роли и задачах профсоюзов в условиях новой экономической политики). Но в реальности Советское правительство в условиях, сложившихся к концу 80-х годов, не смогло осуществлять действенное государственное регулирование.

Первый проект перехода к рыночной экономике путём массовой приватизации государственного имущества был предложен в рамках программы 500 дней, разработанной в 1990 году группой экономистов. 24 декабря 1990 года, после принятия Закона РСФСР N 443-1 «О собственности в РСФСР», на территории России была узаконена частная собственность. Там же (статья 25) было законодательно закреплено понятие приватизации, как передачи государственного или муниципального имущества в частные руки. Этот день и можно считать официальным концом социализма в России. В статье 10 Закона, в частности, говорилось, что в собственности гражданина могут находиться средства массовой информации, что означало конец монополии государства на информацию. Кроме того, в собственности гражданина могут находиться: «предприятия, имущественные комплексы в сфере производства товаров, бытового обслуживания, торговли, иной сфере предпринимательской деятельности, здания, сооружения, оборудование, транспортные средства и иные средства производства; — любое другое имущество производственного, потребительского, социального, культурного и иного назначения, за исключением отдельных предусмотренных в законодательных актах видов имущества, которое по соображениям государственной или общественной безопасности либо в соответствии с международными обязательствами не может принадлежать гражданину». То есть, то фундаментальное для социализма положение, что средства производства находятся только в общественной собственности, было отменено.

Сама по себе идея приватизации части предприятий, для того, чтобы снять финансовую нагрузку с государства в условиях острого экономического кризиса не была новой для нашей страны: «Одна из самых важных задач хозяйственного строительства и безусловно самая злободневная теперь — это сокращение числа заведений и предприятий, находящихся на государственном снабжении. Только минимум самых крупных, наилучше оборудованных и обставленных предприятий, фабрик, заводов, рудников надо оставить на госснабжении, строго проверив наличные ресурсы. Предписываю немедленно произвести ещё раз такую проверку и ещё раз сократить число предприятий на государственном снабжении; список оставляемых на госснабжении предприятий составить тотчас и к первому октябрю сего года прислать в СТО. Исполнение за личной ответственностью всех членов экономсоветов и особенно губстатбюро. За недостаточно тщательное сокращение числа предприятий буду отдавать под суд» ( Ленин, телеграмма всем областным и губернским экономсовещаниям, Председателю ВСНХ для всех отделов и отраслей промышленности, 12 сентября 1921 г.).

И социалистический уклад, и саму страну вполне можно было сохранить. Политика гласности и многочисленные митинги этому не мешали. Ведь всё это уже было: «И мы говорим, что надо построить всякую крупную отрасль народного хозяйства на личной заинтересованности. Обсуждение — сообща, а ответственность — единолична. От неумения осуществить это начало мы страдаем на каждом шагу. Вся новая экономическая политика требует, чтобы это деление было проведено с абсолютной резкостью, с безусловной четкостью. Когда народ перешёл к новым экономическим условиям, он бросился обсуждать, что из этого выйдет и как это надо по-новому построить. Не пройдя через общие обсуждения, нельзя было ничего начинать, потому что народ держали десятки и сотни лет под запретом что-нибудь обсуждать, а революция не могла развиваться иначе, как через период всеобщего универсального митингования по всем вопросам...Митингуй, но управляй без малейшего колебания, управляй твёрже, чем управлял до тебя капиталист. Иначе ты его не победишь. Ты должен помнить, что управление должно быть ещё более строгое, ещё более твёрдое, чем прежде» (Ленин, доклад на II всероссийском съезде политпросветов, 17.10.1921 г.). Партийное руководство оказалось слабым, и вместо усиления управления, оно его вовсе потеряло.

Весьма распространено мнение, что можно было избежать тех процессов, которые привели к распаду Советского Союза, если бы Горбачёв и его окружение повели себя по-другому. То есть причины — в конкретных людях. Причём, так думают и многие российские коммунисты. Но вряд ли дело в отдельных личностях, ведь большая часть населения была недовольно и экономическим и идеологическим положением в стране. Похожую ситуацию рассматривал Энгельс в опубликованной в газете «New-York Daily Tribune» в 1852 году статье «Революция и контрреволюция в Германии»: «Что внезапно вспыхнувшие в феврале и марте 1848 года движения были не делом отдельных личностей, а стихийным, непреодолимым выражением нужд и потребностей народов — потребностей, доходивших до сознания с большей или меньшей ясностью, но ощущавшихся весьма отчетливо различными классами каждой страны, — это теперь признается всеми. Но когда приступаешь к выяснению причин успеха контрреволюции, то повсюду наталкиваешься на готовый ответ, будто дело в господине А или в гражданине Б, которые «предали» народ. Этот ответ, смотря по обстоятельствам, может быть правильным или нет, но ни при каких обстоятельствах он ничего не объясняет, не показывает даже, как могло случиться, что "народ" позволил себя предать». Здесь речь идёт о провале революции во Франции в 1848 году. И говоря о роли личности, Энгельс продолжает: «Никто из здравомыслящих людей никогда не поверит, чтобы одиннадцать человек [членов французского временного правительства], большинство которых были к тому же личностями весьма посредственными, одинаково неспособными как к добру, так и к злу, могли в течение трех месяцев погубить тридцатишестимиллионную нацию [то есть французов], если бы эти тридцать шесть миллионов не разбирались так же мало в том, куда им идти, как и эти одиннадцать. Вопрос и заключается именно в том, как могло произойти, что эти тридцать шесть миллионов, блуждавшие в известной мере как в потёмках, вдруг были призваны самостоятельно определить свой путь; и как случилось, что они затем совершенно сбились с пути».

В применении к российским событиям конца 80-х годов XX века вместо 36 миллионов нужно взять 270 миллионов. Перестройка и гласность — это как раз тот случай, когда массам было предложено «самостоятельно определить свой путь», а массы ничего и предложить не смогли. Под демократией понимают осуществление воли народа, а народ всегда ли может определить свою волю?

Если Ленин и его соратники напряжённо искали и находили пути развития нового социалистического общества, то в восьмидесятые годы коммунисты на это уже не были способны. Те же люди, которые в эти годы скромно причисляли себя к интеллигенции, которая по своей старой привычке должна быть всегда против официальной идеологии, особой умственной изобретательность не отличались. Как писал Солженицын: «Среди советских людей, имеющих неказённый образ мнений, почти всеобщим является представление, что нужно нашему обществу, чего следует добиваться, к чему стремиться: свобода и парламентская многопартийная система. Сторонники этого взгляда объемлют и всех сторонников социализма и шире того. Это представление столь единодушно, что возразить ему даже выглядит неприлично (в кругах неофициальных, разумеется). В этом почти полном единодушии сказывается наша традиционная пассивная подражательность Западу: пути для России могут быть только повторительные» («На возврате дыхания и сознания»).

Для разрушения у людей хватило сил, нашлось довольно ненависти и дурных инстинктов, чтобы до конца расшатать то, что создавалась десятилетиями. Но когда пришлось создавать новое, оказалось, что это вовсе не так легко, как представлялось кухонным мечтателям, что всё их остроумие — пустая игра фантазии и они, измученные и растерявшиеся, прибегли, наконец, к старому доброму капитализму, который уже ранее когда-то был отвергнут.

Так почему же коммунисты проиграли? «И тут нужно ясно поставить вопрос: в чём наша сила и чего нам не хватает? Политической власти совершенно достаточно. Едва ли кто-нибудь найдется здесь, который бы указал, что в таком-то практическом вопросе, в таком-то деловом учреждении у коммунистов, у коммунистической партии власти недостаточно... Основная экономическая сила — в наших руках. Все решающие крупные предприятия, железные дороги и так далее — они все в наших руках...Экономической силы в руках пролетарского государства России совершенно достаточно для того, чтобы обеспечить переход к коммунизму. Чего же не хватает? Ясное дело, чего не хватает: не хватает культурности тому слою коммунистов, который управляет» (Ленин, речь на XI съезде РКП (б)).

Таким образом, все те неслыханные тяготы, лишения и жертвы, которые перенесли народы России в годы революции и гражданской войны для того, чтобы построить справедливое общество, оказались напрасными. И когда люди спросили советских коммунистов: «Так зачем же нужны были красный террор, военный коммунизм, политические репрессии, зачем убили столько народа?», партийная верхушка ответила: «Простите, погорячились».

Социалистическая идея в России отступила. Это видно даже из деятельности нынешних коммунистов. У них нет никакой обоснованной программы для развития страны. Голоса избирателей за нынешних членов коммунистической партии на выборах — это не голоса за новую будущую жизнь, а ностальгия по прошлым, приукрашенным в воспоминаниях, старым, добрым временам.

Власть партии или власть народа

Власть в Советском Союзе называлась советской, поскольку страна управлялась советами: от сельских до Верховного. Выборы в эти органы были прямыми и тайными. По Конституции 1936 года (сталинской) право выставления кандидатов давалось только общественными организациями и обществами трудящихся: коммунистическими партийными организациями, профессиональными союзами, кооперативами, организациями молодежи, культурными обществами. По Конституции 1977 года (брежневской) это право расширилось на трудовые коллективы и собрания военнослужащих.

Существовала, правда, одна тонкость: кандидат всегда был только один — от блока коммунистов и беспартийных. Этот кандидат подбирался в партийных органах, затем устраивались собрания в трудовых коллективах, где заранее назначенный человек предлагал выдвинуть в кандидаты в депутаты подобранного человека, ещё несколько выступающих рассказывали о кандидате и поддерживали его кандидатуру. Затем собрание единогласно, иного и быть не могло, выдвигало указанного кандидата. В назначенное время проходили выборы, где на всех участках был только один кандидат. Самое главное на таких выборах — чтобы побольше народу пришло голосовать. А затем избирательные комиссии с гордость объявляли, что кандидата блока коммунистов и беспартийных поддержало 99% избирателей.

Конечно, выборы из одного единственного кандидата выглядят абсурдными, и народ относился к ним с пренебрежением, понимая, что его мнения, по существу, никто и не спрашивал. Непонятно, зачем КПСС было устраивать эту дискредитацию самой идеи народовластия. Ведь можно же было выдвигать нескольких кандидатов от разных трудовых коллективов, пусть даже и утверждённых каким-нибудь райкомом или обкомом партии. Были бы встречи с избирателями, разные программы, был бы реальный выбор. Всё это особенно удивительно, поскольку именно такая состязательность и предполагалась. В интервью председателю американского газетного объединения «Скриппс-Говард Ньюспейперс» (Scripps-Howard Newspapers) Рою Говарду 1 марта 1936 года Сталин говорил о выборах в рамках советской системы: «Вам кажется, что не будет избирательной борьбы. Но она будет, и я предвижу весьма оживлённую избирательную борьбу. У нас немало учреждений, которые работают плохо. Бывает, что тот или иной местный орган власти не умеет удовлетворить те или иные из многосторонних и всё возрастающих потребностей трудящихся города и деревни. Построил ли ты или не построил хорошую школу? Улучшил ли ты жилищные условия? Не бюрократ ли ты? Помог ли ты сделать наш труд более эффективным, нашу жизнь более культурной? Таковы будут критерии, с которыми миллионы избирателей будут подходить к кандидатам, отбрасывая негодных, вычеркивая их из списков, выдвигая лучших и выставляя их кандидатуры. Да, избирательная борьба будет оживлённой, она будет протекать вокруг множества острейших вопросов, главным образом вопросов практических, имеющих первостепенное значение для народа. Наша новая избирательная система подтянет все учреждения и организации, заставит их улучшить свою работу. Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти. Наша новая советская конституция будет, по-моему, самой демократической конституцией из всех существующих в мире». Так задумывалось, и почему же партия отказалась от реального народовластия при Брежневе?

Эту проблему понимал Горбачёв, который инициировал изменения в системе выборов, чтобы добиться реального народовластия. 1 декабря 1988 года был принят закон «Об изменениях и дополнениях Конституции (Основного Закона) СССР», на основании которого были внесены поправки в Конституцию в редакции 1977 года. По Конституции 1977 года высшим органом государственной власти СССР являлся Верховный Совет, но после 1988 года таким органом стал Съезд народных депутатов СССР».

Поправки к Конституции вводили понятие высшего должностного лица — Председателя Верховного Совета СССР. Впоследствии должность Председателя плавно перешла в появление должности Президента, которого избирал не съезд, которого после 19991 года уже не было, а весь народ. Таким образом, Россия перешла к форме правления, в определённой мере напоминающую монархическую. Существовавшее до этого государственное устройство с Президиумом Верховного Совета более соответствовала парламентской форме. Вопрос о парламентской и президентской формах обсуждался ещё при подготовке Конституции 1936 года: «Предлагают дополнение к 48-й статье проекта Конституции, в силу которого требуют, чтобы председатель Президиума Верховного Совета Союза ССР избирался не Верховным Советом СССР, а всем населением страны. Я думаю, что это дополнение неправильно, ибо оно не соответствует духу нашей Конституции. По системе нашей Конституции в СССР не должно быть единоличного президента, избираемого всем населением, наравне с Верховным Советом, и могущего противопоставлять себя Верховному Совету. Президент в СССР коллегиальный, — это Президиум Верховного Совета, включая и председателя Президиума Верховного Совета, избираемый не всем населением, а Верховным Советом и подотчетный Верховному Совету. Опыт истории показывает, что такое построение верховных органов является наиболее демократическим, гарантирующим страну от нежелательных случайностей» (Сталин, «О проекте Конституции Союза ССР», Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 года). Конституция была весьма демократической по своей сути, но это был по многим пунктам формальный документ, поскольку реальным руководящим органом был не Верховный Совет, а ЦК партии, а власть Сталина превосходила по свой мощи власть любого президента.

По новому правилу, введённом в 1988 году, с целью обеспечения представительства общественных организаций треть мест были забронированы за ними, в том числе за КПСС и комсомолом. Существенно изменились права на выдвижения кандидатов в депутаты. Казалось бы, какие здесь могут быть оговоренные права — все, кто хочет, должны иметь такое право, но в СССР ещё с 20-х годов существовали ограничения. В новых изменениях Конституции добавились ещё и возможность выдвигать кандидатов собраниями избирателей по месту жительства. Кроме того, было разрешено самовыдвижение. И появился, наконец, важнейший пункт о том, что в избирательные бюллетени может быть включено любое число кандидатов. Это кажется очевидным, раз выборы, то и число фамилий в бюллетене может быть любым, но ведь ранее была всегда только одна фамилия.

Выборы депутатов первого Съезда народных депутатов СССР прошли 26 марта — 21 мая 1989 года. Всего было 5 Съездов народных депутатов СССР. Последний состоялся 5 сентября 1991 года и объявил о самороспуске из-за ликвидации СССР. Конечно, возникает вопрос: почему Советский Союз распался всего через два года после первых демократических выборов? Казалось бы, начинается новая жизнь, появляются новые надежды на решение набежавших проблем?

Политическая система Советского Союза была достаточно противоречива. Возьмём, к примеру, классовый состав. В Конституции 1936 года сказано: «Союз Советских Социалистических Республик есть социалистическое государство рабочих и крестьян». То есть, сохраняется классовое общество. Эти классы определил ещё Маркс: «Собственники одной только рабочей силы, собственники капитала и земельные собственники, соответственными источниками доходов которых является заработная плата, прибыль и земельная рента, следовательно, наёмные рабочие, капиталисты и земельные собственники образуют три больших класса современного общества, покоящегося на капиталистическом способе производства» (Капитал», том III). Собственники капитала были ликвидированы, остались собственники рабочей силы — рабочие, и земельные собственники — крестьяне. Интеллигенция отдельно не выделялась, поскольку она в СССР вся происходила из рабочих и крестьян, потому к этим классам и относилась: «О чём говорит 1-я статья проекта Конституции? Она говорит о классовом составе советского общества. Можем ли мы, марксисты, обойти в Конституции вопрос о классовом составе нашего общества? Нет, не можем. Советское общество состоит, как известно, из двух классов, из рабочих и крестьян, 1-я статья проекта Конституции об этом именно и говорит. Стало быть, 1-я статья проекта Конституции правильно отображает классовый состав нашего общества. Могут спросить: а трудовая интеллигенция? Интеллигенция никогда не была и не может быть классом, — она была и остается прослойкой, рекрутирующей своих членов среди всех классов общества. В старое время интеллигенция рекрутировала своих членов среди дворян, буржуазии, отчасти среди крестьян и лишь в самой незначительной степени среди рабочих. В наше, советское время интеллигенция рекрутирует своих членов главным образом среди рабочих и крестьян. Но как бы она ни рекрутировалась и какой бы характер она ни носила, интеллигенция все же является прослойкой, а не классом» (Сталин, доклад «О проекте Конституции Союза ССР Доклад на Чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов 25 ноября 1936 года»).

Классовый состав общества продолжал сохраняться ещё долгое время. В Программе КПСС, принятой на съезде в 1961 году, говорилось: «Социализм разрешил великую социальную проблему — ликвидировал эксплуататорские классы и причины, порождающие эксплуатацию человека человеком. В СССР остались два дружественных класса — рабочий класс и крестьянство...На базе общности коренных интересов рабочих, крестьян, интеллигенции сложилось нерушимое социально-политическое и идейное единство советского народа». Естественно, возникает вопрос: а нужна ли диктатура пролетариата, если уже нет классов, для подавления сопротивления которых она и была предназначена?

Наконец, в 70-е годы было признано, что в СССР построено бесклассовое общество. В Конституции 1977 года говорилось: «Сложилось социально-политическое и идейное единство советского общества, ведущей силой которого выступает рабочий класс. Выполнив задачи диктатуры пролетариата, Советское государство стало общенародным». Ленин не раз подчёркивал, что диктатура пролетариата является высшим типом демократии при классовом обществе, формой пролетарской демократии, выражающей интересы большинства (эксплуатируемых), — в противовес демократии капиталистической, выражающей интересы меньшинства (эксплуататоров). Естественно, возникал вопрос: нужна ли в бесклассовом обществе диктатура пролетариата?


 
Конституция 1936 г. Конституция 1977 г.
Статья 1. Союз Советских Социалистических Республик есть социалистическое государство рабочих и крестьян. Статья 1. Союз Советских Социалистических Республик есть социалистическое общенародное государство, выражающее волю и интересы рабочих, крестьян и интеллигенции, трудящихся всех наций и народностей страны.

Таким образом, классового общества уже нет, но есть партия рабочего класса, причём она осталась у власти.

В самой Конституции 1977 года уже просматривалось противоречие. В одной статье говорилось: «Статья 2. Вся власть в СССР принадлежит народу. Народ осуществляет государственную власть через Советы народных депутатов, составляющие политическую основу СССР. Все другие государственные органы подконтрольны и подотчётны Советам народных депутатов». Но в другой статье определялся другой источник власти: «Статья 6. Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу. Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма». Подобного пункта в Конституции 1936 года не было и зачем он появился в этот момент? КПСС, как партия рабочего класса, стала в значительной мере партией всего народа, учитывая, что рабочий класс (вместе со служащими) составлял почти 85% населения. КПСС, строго говоря, — общественная организация. По Конституции она определяет «линию внутренней и внешней политики», но ведь это задачи правительства, таким образом, получается два центра власти. Одновременно это полностью обесценивало саму идею выборов в советы, поскольку становилось понятным, что граждане страны не могут влиять на внешнюю и внутреннюю политику, поскольку этим занимались не органы власти, а некая общественная организация.

Для всех стало ясно, что попасть в органы власти можно было лишь вступив в партию. Число членов КПСС достаточно быстро увеличивалось, и в партию вступало всё более людей, которых привлекала не идейная сторона построения коммунизма, а простое желание сделать карьеру. Поэтому партийный рост неизбежно приводил к ухудшению морального уровня партии в целом.


 
год Число членов КПСС
1927 1 212 505
1937 1 981 697
1945 5 760 369
1960 8 708 667
1977 15 994 476
1989 19 487 822

КПСС была заинтересована в увеличении числа своих членов, поскольку могла в таком случае присматривать за большим количеством людей.

В СССР всегда была только одна партия, и здесь была определённая идеология. Сталин объяснил это в уже упомянутом докладе: «Что касается свободы различных политических партий, то мы держимся здесь несколько иных взглядов. Партия есть часть класса, его передовая часть. Несколько партий, а значит и свобода партий может существовать лишь в таком обществе, где имеются антагонистические классы, интересы которых враждебны и непримиримы, где имеются, скажем, капиталисты и рабочие, помещики и крестьяне, кулаки и беднота и так далее. Но в СССР нет уже больше таких классов, как капиталисты, помещики, кулаки и тому подобное. В СССР имеются только два класса, рабочие и крестьяне, интересы которых не только не враждебны, а наоборот — дружественны. Стало быть, в СССР нет почвы для существования нескольких партий, а значит и для свободы этих партий. В СССР имеется почва только для одной партии — Коммунистической партии. В СССР может существовать лишь одна партия — партия коммунистов, смело и до конца защищающая интересы рабочих и крестьян».

Однопартийная система позволяет легче управлять государством, особенно когда нужно решать сложные задачи. Система власти в Китае во многом использовала опыт Советского Союза. Нынешний политический строй в этой стране — народная демократия, осуществляемая под руководством коммунистической партии. Дэн Сяопин объяснял, в чём достоинство такой системы: «Самое большое преимущество социалистического государства в том, что всё, что решено сделать, немедленно исполняется после принятого решения без каких-либо преград. Мы призвали к реформе хозяйственной системы, и страна сразу же взялась за дело. Мы решили учредить особые экономические районы, и они стали моментально создаваться. Всё это происходило без каких-либо осложнений, без взаимного возведения преград. Не было безрезультатных обсуждений. Не было постановлений, которые потом не исполнялись. На этом уровне эффективность у нас высокая. Нам нельзя перенимать у Запада так называемую демократию и разделение власти, нам нужно осуществлять социалистическую демократию и гарантировать преимущества социализма. Я говорю не об эффективности хозяйственного и административного управления, а об общей эффективности. Двухпалатная и многопартийная парламентарная система Запада нам не подходит. У нас тоже есть демократические партии, но все они принимают руководство со стороны коммунистической партии, и у нас осуществляется многопартийная консультативная система. Насчёт этого многие представители западной общественности тоже считают, что без руководящего ядра в такой большой стране, как Китай, во многом пришлось бы трудно, и в первую очередь ей не удалось бы справиться с проблемой питания» (Из беседы с членом Президиума ЦК Союза коммунистов Югославии Стефаном Корошецем 12.06.1987 г.).

После введения в Конституцию пункта о коммунистическо